Петушка звали Петя, и был он у Дуни один на всём белом свете.
Мать уходила затемно — стирала и мыла полы в чужих домах за рекой, возвращалась, когда в окнах уже синело. Отца Дуня не помнила: знала только, что был, да весь вышел. Оставались они вдвоём — она да Петя.
Достался он ей жёлтым комочком, что умещался в ладонях и пищал, будто звал. Дуня отогревала его за пазухой, кормила размоченным хлебом с пальца, и комочек выправился, оперился, вытянулся в статного петуха с золотым, как мёд на солнце, гребнем. По утрам он будил её, перебираясь с корзины ей на грудь и заглядывая в самое лицо круглым медным глазом, и Дуня смеялась и обнимала его, тёплого, пахнущего пером и сеном.
Он ходил за нею по двору, как собачонка. Она делила с ним краюху, она шептала ему всё, чего не говорила матери, а он наклонял голову набок и слушал так внимательно, как ни один человек на свете её не слушал.
«Ты у меня самый красивый, — говорила Дуня. — Самый-самый. Ты меня никогда не бросишь».
И Петя бил крылом и кричал так звонко, что эхо шло за околицу.
✦ ✦ ✦
Гордея привела в дом мать — к зиме, чтобы не было так пусто и так голодно. Был он большой, тяжёлый, с руками как лопаты, и от него всегда тянуло махоркой и чем-то кислым. Дуню он не трогал, но и не видел: глядел сквозь неё, как сквозь оконное стекло.
А вот петуха он невзлюбил сразу.
Петя кричал на рассвете, и Гордей просыпался и матерился в подушку. Петя клевал ему сапоги. Петя топтался по двору хозяином, и хозяином в этом дворе быть хотел не он.
«Сведу я твоего горлопана, — сказал как-то Гордей, ковыряя в зубах щепкой. — Что от него проку. Только орёт да жрёт».
Дуня схватила петуха на руки, прижала к себе так, что он закудахтал, и попятилась в угол.
«Не дам».
Гордей усмехнулся одними губами и ничего не сказал. И от этого его молчания у Дуни всю ночь холодело под сердцем.
✦ ✦ ✦
Случилось это в день, когда мать ушла за реку к больной сестре и обещала вернуться только к ночи.
Гордей с утра был ласков — небывалое дело. Дал Дуне медный грош и послал на другой конец села, к бабке Аксинье, за солью: иди, мол, не торопись, погуляй. Дуня обрадовалась грошу, сунула Петю в корзину под навес, наказала сидеть смирно и побежала.
А Гордей пошёл в сени и снял с гвоздя нож.
Петуха он взял спокойно, без злобы, как берут полено. Прижал к боку, перехватил обе ноги в один кулак, а крылья — в другой. Петя забился, рванулся, ударил крылом ему в лицо, закричал — не утренним звонким криком, а тонко, рвано, будто звал. Гордей только крякнул и перехватил половчее. Большим пальцем он отвёл назад голову с золотым гребнем, оголил шею, где под жидким пёрышком билась тёплая жилка, и провёл по ней ножом — коротко, привычно, без нажима.
Кровь пошла толчками, тёмная, в подставленный таз. Петух дёрнулся всем телом, выгнулся, и крылья его рвались из кулака с такой силой, что Гордей едва удержал. Медный глаз затянуло мутной плёнкой. Ноги ещё скребли воздух, царапая когтями пустоту, тело билось и обмякало, билось и обмякало, всё реже, всё тише — пока не повисло тяжёлой, тёплой ещё тряпкой. Последним дрогнул и замер гребень.
Гордей бросил тушку в таз и пошёл греть воду.
✦ ✦ ✦
Кипяток он лил не жалея. Окунул петуха разом, держа за лапы, поводил в горячем, и по сеням пополз тяжёлый, душный запах мокрого пера. Перо после кипятка идёт легко: Гордей рвал его горстями, бросал тут же, в мокрую кучу под ноги, и из-под пера выступало синевато-голое, пупырчатое тело, маленькое и жалкое, совсем не похожее на того, кто час назад кричал на весь двор. Мелкие пеньки он выщипывал пальцами, по одному, а золотой гребень так и остался — обвисший, потемневший, ненужный.
Голову он отрубил на чурбаке. Лапы — туда же. Распотрошил, вымыл и опустил то, что осталось, в чёрный котёл, где уже плавали лук да горсть пшена.
К вечеру изба наполнилась тёплым, домашним, сытным духом навара. Гордей сидел у печи довольный и почти добрый, как бывают добры сытые люди.
✦ ✦ ✦
Дуня прибежала запыхавшись, с солью в кулаке, и с порога потянула носом.
«Ой, как вкусно… А Петя где?»
«В корзине нету, — спокойно сказал Гордей. — Видать, сбёг. Садись поешь покуда. Суп вон сварил, с курятиной. Ешь, ешь, оголодала небось».
Дуня была голодная. Она села, и Гордей налил ей полную миску — гущи, с куском мяса, что разваливался на волокна. Суп был жирный, наваристый, самый вкусный, какой она ела за всю свою маленькую жизнь.
«Хороший суп, — сказала она, обжигаясь и дуя на ложку. — Дядя Гордей, а это какая курица? У нас же куриц нету».
Гордей смотрел на неё через стол и молчал. И улыбался.
И от этой улыбки Дуня перестала жевать.
Она опустила глаза в миску. На дне, среди разваренного пшена, лежало что-то маленькое, размякшее, потемневшее. Она поддела это ложкой, подняла к свету.
Это был гребешок. Золотой когда-то гребешок.
✦ ✦ ✦
Мать вернулась к ночи и нашла в избе тишину.
Гордей спал на лавке, отвернувшись к стене. У холодной печи стояла нетронутая, остывшая миска. А в углу, под образами, сидела Дуня — прямая, сухими глазами в одну точку, и баюкала в горсти одно-единственное золотое пёрышко, которое успела вытащить из мокрой кучи, пока никто не видел.
Она больше не плакала. Она вообще больше почти не говорила.
И только на рассвете, в тот самый час, когда раньше кричал её Петя, она вздрагивала всем телом — и слушала, слушала тишину, в которой никто уже никогда не закричит.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
