⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
Глава пятая. Счёт
Часть 10. Пустой дом
Счастья не случилось.
Янис переехал осенью, и с первого дня стало ясно, что дом его не принял. Он ходил по комнатам Тидеманов — большим, каменным, с высокими потолками и окнами на рыночную площадь — и не знал, куда себя деть. Садился в кресло — кресло было чужое, обсиженное чужим телом, под чужую спину. Открывал торговые книги Дитриха — ровные столбцы цифр, записанные готическим почерком, в котором каждая буква стояла как солдат, — и закрывал, потому что не понимал ни строчки. Он был мельник. Он умел молоть зерно, чинить колесо, торговаться за мешок муки на ярмарке. А здесь были склады с льном и пенькой, корабль у причала, управляющий, который ждал распоряжений, — и Янис не знал, какие распоряжения давать, потому что торговля льном и пенькой — не мука, не зерно, не то, чему учил отец.
Всё, что он высматривал годами с рыночной площади, — шпили, каменные фасады, корабельные мачты в гавани, — всё стало его. И обнаружилось, что высматривать было лучше, чем иметь.
По вечерам они сидели друг напротив друга за длинным столом, на котором Дитрих когда-то раскладывал торговые бумаги, — и между ними стояла тишина. Не та, которая бывает между близкими людьми, когда молчание заменяет слова, а та, тяжёлая, каменная, которая бывает, когда говорить не о чем, потому что единственное, о чём следовало бы поговорить, произносить нельзя. Семь лет ожидания, три смерти, годы обмана — всё ради вот этого: стола, тишины и двух людей, которым нечего друг другу сказать.
В первый год Берта забеременела и потеряла ребёнка на третьем месяце. Акушерка — пожилая немка, приходившая из-за рыночной площади, — пришла, сделала что умела, вымыла руки, ушла. Во второй год — снова. В третий и четвёртый — ещё дважды, один за другим, почти без перерыва, как будто тело, которое десять лет терпеливо делало всё, что от него требовали, — подносило ко рту бульон, всыпало порошок, носило чужого ребёнка, — наконец отказало. После четвёртого выкидыша акушерка сказала: «Больше не зовите.» Берта лежала в постели, смотрела в потолок спальни, в которой до неё умирал Дитрих, — и молчала. Совместных детей у них так и не появилось. Соседки шептались — в маленьком городе всё становится известным: четыре выкидыша у молодой жены, новый муж из деревни, который не умеет торговать и не ходит в кирху. Берта слышала эти шёпоты на рынке и проходила мимо с тем же лицом, с каким когда-то проходила мимо кресла мёртвой хозяйки, — спокойным, закрытым, ничего не выражающим.
А мальчик рос. Черноволосый, ни в кого из Тидеманов. Янис не разговаривал с ним, не садился рядом, при встрече в коридоре отводил глаза — так отводят глаза от того, о чём не хотят думать. За ужином мальчик сидел в дальнем конце стола, ел молча, быстро, ссутулившись — привычка делать себя маленьким, невидимым, чтобы не попасться на глаза. Когда попадался — Янис бил. Молча, тяжело, мельничными руками. Берта ни разу не вмешалась. Она заплатила за эту жизнь тремя чужими — и признать, что жизнь не удалась, означало признать, что три смерти были напрасны. Этого она позволить себе не могла.
Так они жили втроём в доме, построенном для других людей, — мельник, который не умел быть купцом, отравительница, которая не умела быть матерью, и мальчик, который научился не попадаться на глаза.
✦ ✦ ✦
Доктор Краузе пришёл незваный. Это само по себе было необычно — за тридцать лет практики он не сделал ни одного визита, за который не получил бы плату.
Он прошёл в гостиную, не снимая шляпы, — что для человека его воспитания означало примерно то же, что плевок на пол. Сел в кресло Гертруды — то самое, с вытертым бархатом. Положил руки на подлокотники. Посмотрел на Берту.
— У вас хороший дом, — сказал он.
Берта стояла у двери. Не села и не предложила сесть — хотя он уже сидел.
Он снял шляпу — наконец — и положил на колени. Шляпа была старая, с жирным пятном на полях. Он гладил это пятно большим пальцем — медленно, кругами.
— Три заключения, — сказал он. — Три за несколько лет. Жена. Сын. Муж. Доказать я ничего не могу. Но я старый человек, и я видел достаточно.
Тишина. За окном проехала телега — скрип колёс, цокот копыт, чей-то голос.
— Чего вы хотите? — спросила Берта.
Краузе назвал сумму. Назвал спокойно, без нажима, как называл когда-то стоимость визита — привычка, от которой не избавился и в шантаже. Сумма была большая, но не разорительная. Он был аккуратен даже в вымогательстве.
— Ежемесячно, — добавил он.
— Хорошо, — сказала Берта.
И платила — до самой его смерти.
✦ ✦ ✦
Потом Янис запил. Не сразу — сначала пиво по вечерам, как пил когда-то Дитрих за торговыми книгами. Потом пиво днём. Потом шнапс — с утра и до вечера, каждый день, без перерыва, с той же методичностью, с какой Берта когда-то всыпала порошок в бульон. Он перестал ходить в склады. Перестал подниматься на корабль. Перестал выходить из дома. Управляющий приходил за распоряжениями — Янис махал рукой. Приказчик приносил счета — Янис не открывал. Дом, которого он ждал семь лет, стал его тюрьмой, а шнапс — единственным, ради чего стоило просыпаться.
Деньги кончались. Корабль продал первым — быстро, дёшево, покупателю из Любека, который не поверил своей удаче. Берта видела из окна, как по гавани прошли чужие люди, как сменился флаг на мачте, как корабль, который ещё утром был её кораблём, развернулся и ушёл в открытое море. За кораблём ушли склады на набережной. Потом поместье за городом: пастбище, лошади, коровы — заложил и не выкупил. Серебряные ложки снёс перекупщику на рынок — тому самому, мимо которого Берта ходила каждый день, стуча каблуками по брусчатке. Всё, что она добывала десять лет и тремя убийствами, Янис пропил за несколько.
Когда мальчику исполнилось четырнадцать, он ушёл. Не сбежал ночью — ушёл утром, при свете, собрав вещи в холщовый мешок. Берта нашла пустую кровать, пустой сундук и открытое окно, в которое тянуло сыростью с моря. Он ушёл в порт, где всегда нужны мальчишки на корабли. Янис не поехал искать. Больше мальчика никто не видел.
Янис допил остатки и умер — тихо, в кресле у окна, с пустой кружкой в руке. Берта осталась одна.
Дом стоял — каменный, крепкий, построенный бюргерскими руками на бюргерские деньги. Фасад по-прежнему смотрел на рыночную площадь. Шпили по-прежнему упирались в небо. Но за фасадом было пусто. Прислуга разошлась — платить нечем. Комнаты, в которых когда-то жили четверо, стояли закрытые: комната Карла, где на полке ещё теснились книжки про путешествия; спальня Гертруды, где когда-то пахло камфорой; кабинет Дитриха с торговыми книгами, раскрытыми на последней записи, которую уже некому было продолжить. Берта не заходила в эти комнаты — закрыла двери и больше не открывала, как закрывают крышку сундука, в который сложено то, на что не хочется смотреть.
Она жила на кухне — варила кашу на воде, кипятила чай из одних и тех же листьев по три раза, ела за тем же столом, на котором когда-то резала хлеб для Гертруды, носила бульон для Карла, наливала пиво для Дитриха. Теперь стол был пуст, и хлеб она резала только себе. Зимой не хватало дров — Берта топила одну печь из четырёх, спала на кухне, укрывшись шалью, которая когда-то принадлежала Гертруде. Весной открывала ставни и сидела у окна, глядя на площадь, по которой ходили люди, не знавшие её имени. Летом выносила стул к порогу и сидела на солнце, пока солнце не уходило за крышу кирхи. Осенью закрывала ставни снова. Год за годом. Десять лет. Двадцать.
После первого убийства Берта перестала ходить в кирху. Сорок лет — ни разу. Каждое воскресенье колокол звонил за стеной, и каждое воскресенье она оставалась дома. По рыночным дням выходила за хлебом и молоком — тем же путём, которым когда-то ходила служанкой, когда хозяйка посылала её на рынок, — и люди на площади давно перестали с ней здороваться, потому что никто уже не помнил, кто она такая. Старая женщина из каменного дома на углу. Без имени, без истории, без лица.
Кресло Гертруды стояло в гостиной — бархат вытерся до нитей, подлокотники побелели. На полке, среди пустых склянок, стояла жестяная коробочка из-под мятных леденцов. Берта не трогала её — но и не выбрасывала.
Берта умерла за шестьдесят — тихо, одна, в доме, где давно не горел огонь и не пахло ничем, кроме сырости и пыли. Тело нашли через месяц. Соседи заметили, что дверь не открывалась, что ставни не поднимались, что на крыльце намело листьев — и послали за городским стражником. Похоронили без отпевания, на дальнем краю кладбища, подальше от стены кирхи, у которой лежала Гертруда.
За сорок лет после первого убийства она потеряла всё — мужа, которого отравила, мужчину, которого любила, сына, которого родила, детей, которых не смогла выносить, деньги, здоровье, имя. Осталось одно — слово, которое она помнила до конца. Не лицо Гертруды, не её голос, не одышливый хрип за стеной. Одно слово, произнесённое давно, в другой жизни, в том же кресле.
Töchterchen.
Дочка.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
