Петухи на ставнях
Когда Катя привела из-за оврага рыжего пса, у колодца перестали разговаривать. Пёс был большой, костлявый, с голой полосой над левым глазом. Шёл так близко, что тёрся о Катину юбку. Цепь она держала обеими руками: одной — возле ошейника, другой — свободный конец, чтобы не волочился по земле.
— Катерина, — окликнула её тётка Марья. — Ты откуда такого взяла?
Катя остановилась. Хотела ответить, да только губы дрогнули.
— Дом сторожить, — сказала наконец.
Пёс поднял голову и посмотрел на баб. Тётка Марья попятилась, задела ведро. Вода выплеснулась ей на ногу, но она даже не заметила. Никто больше ничего не спросил.
А ведь ещё позавчера этот самый пёс стоял у того же колодца на двух ногах, пил из бадьи и ругал старика Акима последними словами…
✦ ✦ ✦
Дубровка лежала на косогоре. С большака видна была вся деревня: два десятка дворов, колодезный журавль, пруд под горой. Летом на мостках полоскали бельё, зимой мужики рубили прорубь, а ребятишки, пока их не разгонят, катались по льду на ногах.
За последними огородами начинался овраг. На дне его даже в сухое лето хлюпало под ногами, росла чёрная ольха, крапива вымахивала выше плетня. Дети туда не совались. Разве что мяч укатится — тогда постоят наверху, поперекрикиваются и уходят без мяча.
На другом краю оврага жил колдун Аким Сухой. Но до него Катя ещё дойдёт. Сперва ей придётся остаться без матери, потом без отца, потом — без всякой надежды, что дома может быть спокойно.
От матери она помнила руки. Тёплые, чуть шершавые, пахнущие тестом. Помнила, как мать поправляла одеяло, подтыкала его под ноги и спрашивала:
— Ну что, птенчик, угрелась?
Катя нарочно отвечала, что нет. Тогда мать садилась на край постели и пела. Слов той песни Катя потом не могла припомнить, сколько ни старалась. Напев оставался, а слова ускользали. Это почему-то обижало сильнее всего: чужие присказки, ненужные разговоры помнила, а материнскую песню — нет.
Мать сгорела от горячки, когда Кате не было семи. Отец после похорон несколько дней не выходил из дома. Сидел за столом, положив ладони на колени, и смотрел на пустое место у печи. Потом поднялся, взял рубанок и ушёл в сарай. С тех пор Катя засыпала под шорох стружки.
Степан был плотником. Дом свой поставил ещё холостым, ставни вырезал с петухами, крыльцо сделал широкое, с удобными ступенями. По вечерам они сидели на нём вдвоём. Отец чинил что-нибудь, Катя подавала гвозди.
— Тять, а зачем петухи?
— Чтобы дом будили.
— Он разве спит?
Отец посмотрел на окна, за которыми давно никто не пел.
— Бывает, Катюш. Спит.
Через три года он привёл Зинаиду. Она вошла шумно, с корзиной пирогов, в вишнёвых бусах. Сразу обняла Катю, прижала к мягкой груди.
— Ну, здравствуй, доченька. Будем с тобой дружить?
Катя кивнула. Ей так хотелось, чтобы в доме снова кто-нибудь смеялся, что она согласилась бы на всё. При Степане Зинаида заплетала ей косу, подкладывала кусок повкуснее. Только расчёсывала больно, от корней, и, если Катя морщилась, шептала:
— Сиди. Не сахарная.
Отец из-за стола спрашивал:
— Чего вы там?
— Косушка у нас богатая, — отвечала Зинаида весело. — Всех женихов перепутаем.
Когда Катя подросла, отец сорвался со стропил на чужой стройке. Принесли его на двери. Он прожил ещё неделю и всё просил пить. В последний вечер подозвал дочь, долго держал за запястье.
— Не плачь, Катюш, — сказал он. — Слышишь? Зинаида о тебе позаботится. Не бойся.
Она кивала и поправляла ему подушку, чтобы он не заметил слёз.
✦ ✦ ✦
После похорон Зинаида перестала называть её доченькой. Теперь было: «Катерина, воды», «Катерина, свиньям дала?», «Опять сидишь?». Катя работала с утра до ночи, а мачеха всё находила, чего она не сделала.
Отцовский инструмент Зинаида продала заезжему мужику. Катя увидела из окна, как тот складывает в мешок рубанки, и выбежала на крыльцо.
— Не надо. Это тятино.
— Было тятино, — ответила мачеха. — А теперь хлеб покупать надо.
— Я заработаю.
— Ты? Много заработаешь?
Мужик неловко переступил с ноги на ногу.
— Может, рубаночек девке оставить?
— Вам инструмент нужен или разговоры? — спросила Зинаида.
Мужик завязал мешок. Катя смотрела ему вслед. В мешке на его плече уходили знакомый ночной шорох, запах сосны, отцовские руки. Даже маленькую стамеску, которой отец вырезал петушиные гребешки, не оставили.
Дом, однако, целиком Зинаиде не принадлежал. По бумагам Катя тоже была наследницей, и мачеха это знала. Иногда Катя заставала её в горнице: стоит, оглядывает стены, что-то беззвучно считает.
— Тебе девятнадцатый год, — сказала она однажды за ужином. — Пора замуж.
— За кого?
— Найдётся человек.
Человек нашёлся у самого оврага. Гришка Сомов был когда-то хорош собой и играл на гармони так, что девки выходили на улицу даже в дождь. Теперь от прежнего Гришки остались широкие плечи да привычка задирать голову, будто всё ещё было на что любоваться.
Гармонь он пропил. Следом — корову, потом всё, что можно было вынести. Крыльцо разобрал на доски и тоже отнёс самогонщице Дуське. В избу теперь забирался по двум чурбакам.
Мать его, Пелагея, перед смертью всё просила соседку:
— Ты ему супу иногда занеси. Он ведь с голоду пропадёт.
Не пропал. Жил, пил, дрался. Над левым глазом у него остался шрам от бутылки; бровь там разделялась белой полоской. Зинаида пришла к нему под вечер. Села на бревно, подоткнув юбку, положила между ними деньги.
— Жениться тебе надо, Гриша.
Он посмотрел на бумажки.
— На тебе, что ли?
— Дурак. Катерину отдам. Девка здоровая, работящая. Дом поднимет.
— А она пойдёт?
— С ней я поговорю.
Гришка сунул деньги в карман.
— Ну, говори.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
