Не заглядывай в люльку
Бабка Ульяна была повитухой. До того, как в деревне открыли фельдшерский пункт, она приняла половину деревни, и Кольку с Ваняткой тоже. Теперь повитухи были не нужны, и Ульяна обмывала покойников, потому что больше было некому. Так она и говорила: «Я с обоих концов стою. Приму и провожу». Была она большая, медленная, с тихим голосом и ладонями, от которых всегда пахло ромашкой. Взрослые её побаивались, сами не зная почему.
Аксинью она выслушала молча, не перебивая, и только когда та дошла до запаха, кивнула. Потом поднялась, взяла с лавки чистый платок и повязалась.
— Пошли.
— Чего это, Ульяна Карповна?
— А ты сама не поняла?
— Поняла. Только как это. Она ж там лежит.
— Там она лежит. А здесь ходит. — Ульяна помолчала. — Она, Аксинья, не за ребятами пришла. Она мужа ждёт.
— Семёна?
— Он ей слово давал, что до родов вернётся. Не вернулся. А слово дадено. Ты Дарью знала. Она за слово держалась, как за верёвку, другие не держатся так. Вот и теперь держится. Пока он сам её не отпустит, не уйдёт. А ждать ей холодно. Она греться будет. Кем ближе.
У Семёнова дома Ульяна поднялась на крыльцо, не торопясь, погладила Ванятку по голове, и вошла. Холод её не остановил. Дарья сидела на кровати, и Колька сидел рядом с ней, а Ванятка, которого Аксинья не удержала, снова лежал у неё на коленях и спал.
— Здравствуй, Дарья. Я за ребятами.
— Они со мной.
— С тобой им холодно. Им есть надо. Ты сама, когда живая была, их три раза в день кормила.
Дарья повернула голову. Колька увидел её лицо близко и понял, что веки у матери не моргают, а глаза высохли и стали мутные, как у рыбы, которую долго везли на телеге.
— Семён обещал.
— Обещал. И приедет. Я его дождусь и к тебе приведу, сама. А ребят отдай.
Ульяна наклонилась и взяла Ванятку с колен. Руки Дарьи сжались на нём. Ульяна не тянула. Она положила свою широкую ладонь поверх Дарьиной и сказала:
— Я его из тебя принимала. Пуповину резала, в корыте мыла. Ты тогда плакала и смеялась и просила показать, мальчик или девочка, и я тебе показала. Мне его и держать. Пусти.
Пальцы разжались. Ульяна подняла Ванятку, он был лёгкий и холодный, как подушка, забытая на дворе, и прижала к себе.
— Колька. Вставай.
— Я с мамкой.
Дарья положила руку ему на плечо.
— Старший со мной останется. Отцу покажу.
Ульяна посмотрела на Кольку долго. Он сидел под материной рукой, и лицо у него было такое же белое, как у неё, только губы ещё живые. И глаза живые, упрямые, отцовские, в которых было написано, что он не уйдёт.
— Ладно, — сказала Ульяна. — Только ночью не спи. Что мать даст, не ешь. И в люльку не заглядывай. Понял?
— Понял.
— Отец сегодня будет. Я его к тебе приведу.
Ульяна вышла, унося Ванятку.
— А Колька?
— Она его не отдаст, пока Семён не приедет.
— А если не приедет сегодня?
Ульяна не ответила.
✦ ✦ ✦
Ночью Колька сидел на печи, не ложась, и щипал себя за руку, чтобы не заснуть. Он придумал считать: до ста, потом снова до ста. Отец научил его так считать, когда они ждали клёва на реке и Ванятка ныл, что скучно. Мать внизу не двигалась. Лампа не горела. Около полуночи, когда луна дошла до окна, мать поднялась и подошла к люльке. Она стояла над ней и что-то говорила. Колька прислушался и разобрал:
— Спи, маленький. Папка едет. Папка приедет, назовёт тебя, и домой поедем. Все вместе.
Потом она вернулась на кровать и села. Колька долго смотрел на люльку. Ульяна сказала не заглядывать. Но свёрток лежал всё так же неподвижно, второй день, и ни разу не пискнул, не завозился, и Колька думал: это же братик. Ванятка так хотел братика. Если он жив, ему тоже холодно, а одеяльце тонкое. Он слез с печи, прошёл по ледяному полу и наклонился над люлькой. Красная ленточка на рукавице была мокрая и висела.
Пелёнка тоже была мокрая. Колька отогнул край.
Личико было маленькое, серое, и глаза открытые, и в них не отражалось ничего, ни луны из окна, ни Колькиного лица. Колька не вскрикнул, только отступил назад и упёрся спиной во что-то твёрдое и холодное.
— Я же говорила, — сказала мать у него над ухом. — Не буди.
Она взяла его за плечи и отвела на печь, и он лёг, и больше не щипал себя, потому что сон не шёл и считать он разучился. Он лежал с открытыми глазами и чувствовал, как от матери, сидящей внизу, тянет в его сторону, тихо и ровно, как тянет из открытой двери в мороз, и как ему от этого хочется спать, и как нельзя.
✦ ✦ ✦
Семён приехал в ту же ночь, за час до света. Телеграмма догнала его на сплаве вечером второго июля, он выпросил расчёт и ехал двое суток: поездом до станции, потом на попутке до райцентра, потом пешком двенадцать вёрст, потому что в райцентре ночью машины не нашлось. Про вторую телеграмму, которую Матвеич отбил на другой день, он не знал. Она пришла на сплав, когда он уже ехал.
Он шёл по тёмной улице с фанерным чемоданом и думал, что жена родила, и что детей теперь трое. Он думал, что сын, потому что Ванятка просил братика, и что назовёт его Петром, потому что обещал к Петрову дню, а вернулся раньше. Это было хорошо придумано. Он шёл и улыбался в темноте, чего с ним не бывало.
Дом стоял в конце улицы, и в окне горел свет. Он прибавил шагу. На завалинке у крыльца кто-то сидел.
— Семён.
— Ульяна Карповна? Ты чего ночью.
— Тебя жду. Сядь.
— Да я домой.
— Сядь, говорю.
Он не сел, но остановился. Ульяна рассказала ему всё в десяти словах, как рассказывала бабам, что ребёнок родился мёртвый, без подготовки, потому что подготовка не помогает. Семён слушал, и лицо у него не менялось, потому что он не понимал. Потом сказал:
— Там свет горит.
— Горит.
— Значит, дома.
— Дома. Только ты, Семён, запомни. Что бы она ни просила, с ней не иди. И ребят не давай. И скажи ей, что опоздал. Вслух скажи, при ней. Больше ничего не надо, и ничего другого не поможет.
Семён поставил чемодан на землю и пошёл в дом.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
