«Сомов, ты дурак»
Глебу Аркадьевичу Сомову шёл шестьдесят восьмой год, и примерно с шестидесяти ему казалось, что весь мир сделан из пластика. Свет погас в половине третьего ночи, в октябре, в дождь. Генератор не включился. Глеб Аркадьевич нащупал на столе зажигалку и зажёг свечу в бронзовом подсвечнике.
В кресле у камина сидел человек в сером плаще с потрескавшимся коричневым портфелем на коленях. Глеб Аркадьевич видел его впервые в жизни. Во всяком случае, именно так ему казалось.
Разговор шёл, как и должен идти разговор двух деловых людей. Сулож. Лето восемьдесят четвёртого. Скамейка в горсаду, третья слева, со сломанной доской. Глаза, как вода в Волге перед грозой. «Сомов, ты дурак». Холдинг, счета, дом, вилла, яхта, Лимасол. Всё, что нажито за жизнь.
Глеб Аркадьевич слушал и чувствовал, как у него немеют пальцы. Ему впервые за много лет было страшно.
Но когда толстое мохнатое существо взялось за портфель, чтобы достать договор, замок заело. Ворох дёрнул сильнее. Портфель распахнулся шире, чем следовало, и Глеб Аркадьевич увидел, что внутри лежит толстая пачка листов, перетянутая аптечной резинкой.
Листы были разного цвета: одни совсем жёлтые, другие посвежее. И на каждом, внизу, стояла подпись синими чернилами. Его собственная подпись. Он узнал бы её из тысячи. Он ставил её тридцать лет на всём, что стоило денег.
— Что это? — спросил он.
Сидор Карпович вздохнул.
— Архив, Глеб Аркадьевич.
— Сколько их?
— Ворох, сколько?
— С этим будет двенадцать, — сказал Ворох и почесал за ухом. — Если считать по одному на круг. А если и те, что у реки, то двадцать четыре.
Глеб медленно откинулся на спинку кресла.
— Подождите.
Он посмотрел на гостя.
— Вы хотите сказать, что я уже подписывал?
— Подписывали.
— И возвращался?
— Возвращались.
— И всё забывал?
— Да.
Глеб долго молчал. Потом спросил:
— И каждый раз опять звал вас?
— Вы, голубчик, удивительно постоянный человек.
— Забираете всё, что я наживу, — медленно проговорил он. — Отправляете меня обратно. Я всё забываю. Я снова уезжаю. Я снова наживаю. И вы снова приходите.
— Вы, голубчик, мой лучший вкладчик, — мягко сказал Сидор Карпович. — Вы уезжаете из Суложа, делаете карьеру, зарабатываете состояние. Становитесь очень богатым, очень уважаемым и очень одиноким человеком.
Он сделал паузу.
— Потом начинаете тосковать. И зовёте меня.
Глеб почувствовал, как стынет спина.
— Вы отдаёте мне всё, — продолжал Сидор Карпович. — Я даю вам в долг новую жизнь. А через сорок лет вы возвращаете долг с процентами. Ни один банк так не работает.
Шмыга уже протягивал ему шариковую ручку за тридцать пять копеек. Глеб Аркадьевич взял её и долго вертел в пальцах.
— А если я не подпишу? — спросил он.
— Не подписывайте.
— И что будет?
— Ничего. Проснётесь завтра утром. Позавтракаете. Поедете по делам. Через год, может, купите ещё один завод. Через два — ещё одну яхту.
Сидор Карпович говорил спокойно.
— А потом состаритесь окончательно и умрёте. Как все люди.
Глеб посмотрел на огонь свечи. Впервые за много лет он испугался смерти. И этот страх был настоящим. Не пластмассовым.
— Скажите, — спросил он, не поднимая глаз. — Там, на вокзале. Всегда идёт дождь?
— Всегда, — сказал Сидор Карпович.
— А она приходит?
Сидор Карпович кивнул.
Глеб Аркадьевич поставил подпись. Ручка написала со второго раза.
✦ ✦ ✦
То лето прошло так же, как все предыдущие. Почти. Глеб снова помнил всё, и теперь помнил ещё и пачку подписанных листов в коричневом портфеле. Однажды вечером на скамейке за летней эстрадой, третьей слева, со сломанной доской, он вдруг сказал Вере, что у неё глаза, как вода в Волге перед грозой. Ту самую фразу, которую много лет считал мальчишеской и глупой.
Вера посмотрела на него странно и ничего не ответила.
А в июле, у реки, он снова попросил забрать у него память. И ручка снова написала со второго раза.
✦ ✦ ✦
В конце сентября восемьдесят пятого на втором перроне суложского вокзала шёл дождь. На скамейке у входа в зал ожидания в этот раз никто не лузгал семечки. Сидор Карпович решил больше не ходить на эти проводы: круг за кругом здесь всё повторялось слово в слово, и проверять было нечего.
Молодой инженер Глеб Сомов с фанерным чемоданом стоял на подножке вагона, держась за мокрый поручень. Девушка Вера в платье в мелкий белый горошек смотрела на него снизу, и вода текла по её волосам. Зонт висел на запястье. Она провожала его в Москву.
— Ну что ты, Верка, — говорил Глеб. — Я же не навсегда.
— Знаю.
— Устроюсь, приедешь ко мне.
— Знаю.
Каждый раз на этом месте она говорила: «Глеб, останься». Сейчас она вытерла щёку ладонью и сказала совсем другое:
— Сомов, ты дурак.
Что-то хрустнуло у него под рёбрами, как сломанная доска. Эти слова он уже слышал. Когда-то давно. Где-то летом, в тёплом горсаду. И почему-то от них стало так хорошо, так больно и так светло одновременно, что он растерялся.
В Москве его ждала прекрасная работа. Большие возможности. Целая жизнь. Он не знал, какой она будет. Но вдруг совершенно ясно понял, что сейчас, прямо на этом перроне, может потерять самое главное.
— Вер, а если я останусь?
Она замерла.
— Что?
— Если никуда не поеду?
— А Москва?
— Подождёт.
— А министерство?
— Без меня справится.
Она смотрела на него и не верила.
— А как же твоя карьера?
Глеб задумался. И вдруг пожал плечами.
— Знаешь, Вер, не знаю.
Это было удивительное ощущение. Он действительно не знал. Не знал, что станет с ним завтра. Не знал, будет ли он инженером, начальником цеха или директором завода. Не знал, сколько денег заработает. И почему-то ему стало легко. Так легко, как давно не бывало.
Проводник свистнул. Глеб засмеялся и спрыгнул с подножки прямо в лужу. Чемодан вырвался из руки, ударился об асфальт и раскрылся. Рубашки поплыли по перрону.
На крыше вокзала, под водосточным жёлобом, сидели два голубя. Толстый, как всегда, дремал, нахохлившись. Вертлявый, с рыжеватым пёрышком на загривке, вытаращил глаза так, что они стали круглые, как пятаки, и едва не свалился с жёлоба.
— Ворох! — шёпотом позвал он. — Ворох, смотри!
Толстый голубь сонно приоткрыл глаз. Потом второй. Долго смотрел вниз, на двоих, которые ползали по мокрому асфальту, собирали рубашки и хохотали. Проводник пожал плечами и захлопнул дверь вагона. Поезд ушёл без Глеба.
— Не может быть, — пробормотал Ворох.
— Он остался!
— Вижу.
— Что будем делать?! Доложим?
Толстый голубь помолчал. Он посмотрел на молодую пару. Глеб держал Веру за руки и что-то говорил ей, а она смеялась сквозь слёзы.
— А он спрашивал?
— Нет.
— Ну и нечего лишний раз начальство беспокоить. Нас тут не было. Дождь, погода нелётная, не успели.
Он спрятал голову под крыло. Шмыга подумал и кивнул. Потом снова свесился с жёлоба. Внизу девушка отжимала мокрую рубашку и что-то говорила, а молодой человек слушал и улыбался, как дурак.
✦ ✦ ✦
Жизнь у них с Верой получилась самая обыкновенная. Сначала жили в общежитии. Потом получили комнату в коммунальной квартире. Родилась дочка Ирочка. Глеб стал начальником отдела. Вера работала в библиотеке, писала рассказы в районную газету и однажды даже получила премию за очерк о старой учительнице.
В девяностые было тяжело. Завод стоял. Зарплату задерживали по полгода. Глеб ездил в соседний город торговать на рынке электрическими чайниками и кастрюлями. Вера вязала на заказ. Однажды они поссорились из-за денег так сильно, что чуть не развелись.
Были болезни. Были бессонные ночи, когда Ирочка температурила. Потом Ирочка поступала в институт, выходила замуж, разводилась и снова выходила замуж. Были внуки. Были отпускные поездки на старой машине к Чёрному морю.
Были похороны Кольки, которого убили в собственном ларьке возле вокзала. Глеб так и не стал миллиардером. Не купил яхту. Не построил виллу. Не ел устриц из Бретани.
✦ ✦ ✦
Глебу Аркадьевичу Сомову шёл шестьдесят восьмой год, и у него болели оба колена. Свет погас в половине третьего ночи, в октябре, в дождь. Он нащупал на кухонном столе спички и зажёг свечку, которую Вера держала в серванте как раз на такой случай.
На табуретке сидел человек в сером плаще с потрескавшимся портфелем на коленях. Он оглядел кухню: старенький холодильник, клеёнку в цветочек, календарь с котятами, банку малинового варенья, внуков на фотографии у хлебницы.
— М-да, — сказал он. — Взять-то у вас и нечего.
— А вы кто? — спросил Глеб Аркадьевич.
— Никто, — сказал гость и поднялся. — Ошибся адресом.
Когда дали свет, табуретка была пустая. Из комнаты сонно позвала Вера:
— Сомов, ты чего там бродишь? Иди спать, дурак.
Глеб улыбнулся.
— Иду, Верочка. Иду.
Он погасил свечу и пошёл к жене.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
