Не всё можно купить
Первые недели в Суложе были чудом. Глеб бегал вниз по лестнице через ступеньку только затем, чтобы бегать. Он купался в Волге на рассвете, когда над водой стоял туман, и вода обжигала, и он орал от холода во всё горло, и никто не прибегал спросить, всё ли в порядке у Глеба Аркадьевича.
Играл с Колькой в настольный теннис и радовался, когда проигрывал. Однажды они всю ночь сидели на подоконнике, пили чай из гранёных стаканов и спорили, есть ли жизнь на других планетах.
— Вот ты скажи, Глеб, — рассуждал Колька, — если инопланетяне существуют, они к нам прилетят?
— Может, уже прилетели.
— И что, ходят среди нас?
— Почему нет?
Колька задумался.
— Тогда я знаю одного. Наш начальник ОТК, Петрович. У него рожа точно не земная.
Оба захохотали. Глеб смотрел на друга и думал о том, что в девяносто четвёртом году Кольку, к тому времени располневшего и лысоватого, убьют в собственном ларьке возле вокзала. Он помнил похороны. Помнил молодую вдову, которая стояла у гроба и всё повторяла:
«Коля же вчера домой собирался. Картошку просил пожарить…»
Тогда Глеб прилетел из Москвы, оставил конверт с деньгами и в тот же вечер улетел. Сейчас ему хотелось обнять друга и никуда не отпускать.
— Коль, — неожиданно сказал он. — Обещай мне одну вещь.
— Чего?
— Ты только в торговлю потом не лезь.
— В какую торговлю?
— В частную.
Колька фыркнул.
— Сомов, ты чего? Мы при социализме живём. Какая ещё частная торговля?
— Всякое бывает.
— Ну, когда будет, тогда и посмотрим.
— Обещай мне. Никогда не открывай ларёк у вокзала.
Колька уставился на него.
— Ты точно не перегрелся?
— Обещай.
— Ладно, обещаю. Только ты мне тоже пообещай.
— Что?
— Если тебя в дурдом заберут, я к тебе буду приходить. Мандарины приносить.
Глеб рассмеялся. И всё-таки сердце у него болело. Потому что он понимал: одного обещания мало. Чтобы спасти Кольку, нужно изменить его жизнь. А как? Увезти в Москву? Устроить на хорошую работу? Дать денег? Денег у него теперь не было. И вдруг оказалось, что без привычного богатства он умеет решать далеко не всё.
✦ ✦ ✦
На заводе он работал в конструкторском бюро. Чертил, считал, ругался с технологами. И уже на второй неделе заметил за собой странное. Он говорил с начальником цеха, мужиком лет пятидесяти, как говорят с подчинёнными: спокойно, коротко и так, что спорить не хотелось. Начальник цеха сначала побагровел, потом почему-то сделал, как Глеб сказал, а потом весь день косился на него из-за стекла своей конторки.
Однажды в курилке мужики обсуждали газету. Глеб, не подумав, сказал:
— Да Черненко весны не переживёт.
В курилке стало очень тихо. Слышно было, как гудит вентиляция. Колька дёрнул его за рукав и вытащил в коридор.
— Ты сдурел? — прошипел он. — Тебе в партком захотелось?
— А что?
— Ты ещё при начальстве такое скажи!
— Да ладно тебе.
— Что «ладно»? Откуда ты вообще знаешь?
Глеб замолчал.
Откуда? Он знал. Вот в чём заключалась беда. Он знал слишком много. Знал, как рухнет огромная страна. Знал, как поднимутся и исчезнут целые состояния. Знал, кто станет богатым, кто разорится, кто уйдёт раньше срока. И всё чаще ему казалось, что он не живёт, а смотрит старый фильм. Причём фильм этот уже надоел.
Вечером, проходя через двор общежития, Глеб увидел на лавочке у доминошного стола двух стариков, которых раньше здесь не встречал. Один был маленький и вертлявый, в кепке, второй толстый и сонный, в пиджаке на голое тело. Они стучали костяшками.
— Рыба! — объявил маленький и подмигнул Глебу.
Глеб остановился. Старики смотрели на него с вежливым любопытством. У маленького из-под кепки торчал клок рыжеватой шерсти, совсем не похожей на волосы.
— Шмыга?
Маленький старик приложил палец к губам.
— Тише, молодой человек. Не выдавайте сотрудников.
Толстый зевнул.
— Как лето проводите, Глеб Аркадьевич?
— Отлично.
— А по лицу не скажешь.
— Вы следите за мной?
— Мы сопровождаем, — поправил маленький. — Совершенно разные вещи.
— Вы бы, молодой человек, поаккуратнее с Константином Устиновичем, — лениво сказал толстый, перебирая костяшки. — У нас в договоре про партком ничего не написано.
— Передайте вашему начальнику, что я его видеть не хочу.
— Так мы и не навязываемся, — обиделся маленький. — Сами пришли, сами встретились.
Глеб ушёл. За спиной щёлкнули костяшки.
— Пусто, — сообщил толстый.
И Глеб почему-то вздрогнул.
✦ ✦ ✦
Глеб стал заходить в библиотеку каждый день. Они гуляли по набережной, ели мороженое. Он снова привёл её в горсад, и скамейка за летней эстрадой была на месте, и доска была сломана, и он не стал говорить ей про глаза и Волгу перед грозой, потому что фраза эта в шестьдесят семь лет казалась ему глупой, слишком мальчишеской. Он сказал что-то другое, умное и точное. Вера посмотрела на него внимательно и сказала:
— Сомов, ну и загадочный ты стал!
Он заговорил о Москве. О возможностях. О будущем.
— Вер, тебе нужно поступать в Литературный институт.
— Мне?
— Конечно. Ты же прекрасно пишешь.
— Ты мои стихи только два раза читал.
— Мне хватило.
— Ой, Сомов, не придумывай.
— Я серьёзно. Здесь тебе делать нечего. Я могу найти людей, которые помогут.
Вера нахмурилась.
— Каких ещё людей?
— Нужных.
— А они меня читать будут или просто устроят?
— Какая разница, если результат один?
Она посмотрела на него как-то странно.
— Большая, Глеб. Для меня большая.
Он не понял. Через знакомого фарцовщика раздобыл ей флакон французских духов «Климат». Такие духи в Суложе стоили почти месячную инженерскую зарплату. Вера открыла коробочку, понюхала.
— Красивые, — сказала она.
— Тебе нравятся?
— Очень.
— Тогда чего такая грустная?
Она закрыла коробочку.
— Глеб, ты зачем столько денег потратил?
— Да брось.
— Для тебя, может, и «брось». А для меня это две зарплаты.
— Ну и что? Я хотел тебя порадовать.
— А я бы обрадовалась, если бы ты просто пришёл ко мне вчера вечером.
Глеб растерялся.
— Вчера? Я разве обещал?
— Обещал. А я пирог испекла. С яблоками. Хотела тебя угостить.
Он протянул руку.
— Так я сегодня приду.
— Сегодня пирога уже нет. Отчим съел.
Она улыбнулась, но улыбка получилась невесёлая. А через неделю Глеб договорился с председателем профкома о путёвке для Веры в Адлер. Причём договорился так, как привык за последние тридцать лет: напомнил председателю одну неприятную историю, о которой тот предпочитал забыть.
Вечером он ждал Веру у крыльца библиотеки и выложил новость, едва они свернули в сквер.
— Представляешь, Вер! — сказал он, довольный собой. — Тебе дали путёвку на август.
— Какую путёвку?
— В Адлер. Санаторий. Отличный. Я всё решил.
Вера долго молчала.
— А меня ты спросил?
— О чём?
— Хочу ли я в Адлер.
— Кто же не хочет в Адлер?
— Я не хочу.
— Почему?
— Потому что мы с мамой собирались к тёте в деревню. Она после операции, ей помочь надо.
— Да наймём ей кого-нибудь!
Вера сморщила нос, и Глеб сразу понял, что сейчас будет.
— Глеб, ты слышишь себя?
— А что я сказал?
— «Наймём». «Решим». «Договоримся». Ты вообще понимаешь, что не всё в жизни можно купить?
Он хотел рассмеяться. Сказать, что почти всё. Но посмотрел на её лицо и промолчал.
— Ты весной другой был, — тихо сказала Вера.
— Какой?
— Обыкновенный. Добрый. Немного смешной. Краснел, когда со мной разговаривал. Ты заикался даже.
— Я и сейчас добрый.
— Может быть. Только разговариваешь теперь как мой отчим, когда он директором базы работал. «Я решу». «Это решаемо». «У меня есть человек». — Она помолчала. — Ты как будто лет на сорок старше стал. Как будто ты на меня откуда-то сверху смотришь.
Она села на скамейку.
— А мне, Глеб, не надо, чтобы за меня решали. Мне надо, чтобы меня любили.
Он сел рядом.
— Вер, я тебя люблю.
— Знаю.
— Тогда что не так?
Она долго смотрела на него.
— Ты всё время хочешь сделать меня счастливой. Но ни разу не спросил, от чего я сама счастлива.
Глеб молчал.
— Вот скажи, — продолжала она, — ты помнишь, как мы в мае под дождь попали?
— Помню.
— Ты тогда куртку снял, мне на голову набросил. А сам промок насквозь. И мы потом сидели в булочной, грелись, чай пили. Помнишь?
— Помню.
— Я тогда такая счастливая была. У меня зуб на зуб не попадал, туфли насквозь мокрые, а я счастливая.
Она улыбнулась своим воспоминаниям.
— И никаких французских духов мне не надо было.
Глеб вдруг понял страшную вещь. Он помнил тот дождь. Помнил булочную. Помнил, как Вера смеялась, дуя на горячий чай. Но совершенно забыл, что чувствовал тогда сам. Теперь его тело было молодым. А душа оставалась старой.
— Верочка, — тихо сказал он, — прости меня.
Она посмотрела на него с удивлением.
— За что?
Он хотел сказать: за вокзал, за Москву, за сорок два года, за два письма. Но не смог.
— За то, что иногда бываю дураком.
Вера взяла его за руку.
— Иногда? Сомов, ты себя явно недооцениваешь.
И оба засмеялись.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
