«Прошлое не умирает, оно даже не проходит». Уильям Фолкнер
От автора
За двадцать пять лет практики через меня прошло столько человеческих судеб, что иные из них просятся быть рассказанными — не сухим языком диагностики, а так, как рассказывают историю, в которой читатель нет-нет да и узнает что-то своё.
То, что вы прочтёте, — случай из моей работы, изложенный художественно. Героиня настоящая, и работа с ней была настоящей. Я изменил имена, город, мелкие приметы быта — всё, по чему её можно было бы узнать. Не тронул только одного: того, что показали карты и книги Хроник Акаши. Это осталось как есть.
Историю эту я разбил на четыре части. И прошу читателя об одном: не торопиться с приговором никому из тех, кто здесь появится. За эти годы я научился смотреть на людей с той стороны, откуда не видно вины, а видно только причину. Попробуйте и вы.
✦ ✦ ✦
Часть первая. Свет гаснет
Студия у Веры была на втором этаже старого купеческого дома в центре, окнами на липовый бульвар, и весной, когда липа зацветала, в открытую форточку тянуло таким густым медовым духом, что клиентки, лёжа в кресле, закрывали глаза и говорили, что им хорошо, как в детстве. Вера это любила. Она вообще умела делать так, чтобы людям рядом с ней становилось хорошо, — и в этом, если уж говорить честно, была половина её ремесла.
Ремесло называлось перманентный макияж, и Вера занималась им двенадцать лет. В городе её знали. К ней записывались за месяц, ехали из соседних райцентров, привозили подружек, дочерей, свекровей перед свадьбой внука. Она не давала рекламы — рекламой были лица, которые она отпускала от себя чуть красивее, чем они пришли, и притом так, что муж замечал перемену, а в чём перемена — сказать не мог. Своя студия, хороший ремонт, который она делала по копейке три года, имя, репутация. Для женщины сорока с небольшим в маленьком городе это было не так уж мало.
Дочери Соне шёл пятнадцатый. Девочка росла красивая, своевольная, с тем особенным подростковым умением находить у матери самое больное место и нажимать. Они то жили душа в душу, то воевали так, что соседи через стену стучали. Отец Сони давно жил в другом городе, с другой семьёй, и появлялся в их жизни короткими денежными переводами и долгими паузами.
Мужчины у Веры были. Точнее, мужчины случались — и не задерживались. Она и сама заметила за собой этот странный закон: едва только дело шло к чему-то прочному, к слову «вместе», как всё рассыпалось, и она не всегда даже понимала, в чём была трещина.
✦ ✦ ✦
Последним был Павел — мастер по натяжным потолкам, вдовец, спокойный, основательный человек с большими тёплыми руками. Он чинил ей всё, что в доме отказывалось работать, возил Соню на тренировки, привозил по утрам кофе в бумажном стакане и ставил на подоконник студии, чтобы не мешать. Вера к нему привязалась — настолько, насколько позволяла себе привязываться. Но Павел был из тех мужчин, у которых деньги текут сквозь пальцы, как вода: то заём поручителем подмахнёт за брата, то технику в долг возьмёт и год отдаёт. Не пил, не гулял — просто деньги его не любили. И Вера, считавшая каждую копейку с тех пор, как осталась одна, год просидела с ним, как на краю стула: и хорошо, и встать вот-вот придётся.
До Павла был женатый. Этого она вспоминать не любила. Олег, директор автоцентра, появился внезапно и так же внезапно её закружил — цветы охапками, рестораны, поездки. Полгода ей казалось, что вот оно, наконец-то взрослая, надёжная любовь, и что жена — это так, формальность, доживают последнее. А потом он как-то разом остыл, будто кто щёлкнул выключателем, вернулся к жене, и Вера ещё долго не могла поверить, что всё это с ней было.
Был и ещё один — этого она и мужчиной-то не считала. Москвич, при деньгах, познакомились на отдыхе. Свозил, одарил, наобещал общих путешествий и пропал, как пропадают такие, и появлялся раз в полгода ровно настолько, чтобы напомнить о себе и снова исчезнуть. Вера к нему ничего, кроме лёгкой досады, не питала. Но и это было показательно: даже пустой, ни к чему не обязывающий роман — и тот не складывался.
Она пробовала смеяться над этим. Говорила подругам: видно, не судьба, видно, моё счастье где-то в обозе застряло. Подруги поддакивали и отводили глаза.
✦ ✦ ✦
Главной подругой была Жанна.
Они дружили лет восемь — с тех пор, как Жанна пришла к Вере на обучение, перениматься ремеслу, да так и осталась рядом. Жанна тоже делала перманент, открыла свою студию на другом конце города, и вроде бы они не были конкурентками — город большой, клиентов всем хватало, — а вроде бы и были. Вера это чувствовала, но гнала от себя: стыдно подозревать подругу.
А подозревать было в чём. Жанна перенимала у Веры всё. Вера купит новый аппарат — через месяц такой же стоит у Жанны. Вера съездит на курс к московскому мастеру — Жанна едет следом. Вера придумает съёмку в стиле двадцатых годов, с перьями и нитью жемчуга, выложит — и вот уже Жанна снимается с перьями и жемчугом, только нитку взяла подлиннее. Это были мелочи, и каждая в отдельности ничего не значила. Но из мелочей складывалось ощущение, которое Вера не умела назвать: будто кто-то ходит за ней следом и подбирает то, что она роняет.
Странно было ещё вот что. Жанна в последний год расцвела. Похудела, помолодела, глаза заблестели. Без конца устраивала фотосессии — по две-три в месяц, у дорогого фотографа, в новых украшениях, в новых образах — и снимки эти, один другого ярче, заполняли её страницы в сети. На каждом она была такая сияющая, такая уверенная, какой Вера её прежде не помнила. А сама Вера в это же самое время будто гасла.
✦ ✦ ✦
Гасла — это было самое точное слово.
Ещё прошлой весной Вера жила на подъёме. Просыпалась раньше будильника, полная замыслов: расширить студию, взять ученицу, открыть второй кабинет под брови и ресницы. Планировала день с вечера — и день шёл по плану. Она ловила в зеркале своё лицо и любовалась: хороша, что ни говори, и в сорок три хороша. От неё, как она потом поняла, в ту пору шёл свет — тот самый, ради которого к ней и ехали за месяц.
А потом, без всякой видимой причины, свет начал убывать.
Сначала пропал утренний подъём. Просыпалась — и не хотелось вставать, и день впереди казался не полем для замыслов, а чем-то, что надо перетерпеть. Замыслы, ещё вчера блестящие, наутро выглядели глупыми, детскими, неподъёмными. Какая ученица, какой второй кабинет — дотянуть бы до вечера. Сон стал тонкий, тревожный; она просыпалась в три часа и лежала с открытыми глазами, и в темноте к ней приходили все её поражения разом — мужчины, что ушли, мать, с которой не разговаривает, Соня, что кричит «ты меня никогда не слышишь», Жанна, сияющая на своих снимках.
С матерью у Веры был разрыв — глухой, без объяснений. Мать писала ей злые сообщения, попрекала невниманием, чёрствостью, тем, что дочь выросла кукушкой. Вера сначала оправдывалась, потом перестала отвечать, потом — она сама не понимала, как на это решилась, — закрыла матери все пути к себе. И от этого вместо облегчения стало только глуше и темнее.
Руки опускались. Клиентки, кажется, ничего не замечали — Вера держала лицо, ремесло было в пальцах, пальцы не подводили. Но запись поредела впервые за двенадцать лет. То одна отменит, то другая перенесёт, то «ой, я к Жанночке схожу, она тут рядом». Деньги, которых раньше хватало с запасом, вдруг стали утекать в песок: то холодильник встал, то Соне срочно к репетитору, то налоговая прислала бумагу. Ничего катастрофического — но всё разом, всё в одну сторону, как сговорившись.
✦ ✦ ✦
В мае случилось то, после чего Вера и задумалась всерьёз.
Они с Соней повздорили из-за пустяка — из-за немытой чашки, если уж совсем по правде, — и поссорились так, как не ссорились никогда. Дошло до того, что Соня замахнулась, а Вера перехватила её руку, и обе застыли, и обе заплакали, и потом сидели на полу в коридоре, обнявшись, и Соня сквозь слёзы говорила: «Мама, что с нами? Мы же не такие». И Вера, гладя дочь по голове, думала: и правда, что с нами? Откуда это всё взялось — будто кто-то налил в наш дом дёгтя, тонко, по капле, чтобы не сразу заметили.
Она вспомнила тогда про Тамару.
Тамара была её давней клиенткой и приятельницей — из тех, что приходят дважды в год подправить брови, а засиживаются на два часа за разговором. Года три-четыре назад у Тамары всё посыпалось разом: муж запил, на работе попала под сокращение, дочь развелась и вернулась с двумя детьми ей на шею. Тамара тогда исхудала, почернела лицом, и Вера, помнится, едва узнавала в ней прежнюю хохотушку. А потом, спустя время, Тамара пришла другая — посветлевшая, будто помолодевшая, — и на расспросы коротко обронила, что обращалась к одному человеку. Не к гадалке с базара, а к серьёзному мастеру. После его работы, сказала она, у неё в доме будто рассвело. Вера тогда пропустила это мимо ушей: своя жизнь шла в гору, чужие беды казались чужими.
А теперь вспомнила. И, не дав себе остыть, набрала Тамару — поздно, в одиннадцатом часу, но Тамара была из тех, кто ложится за полночь. Они проговорили час. Вера, сама от себя не ожидая, рассказала почти всё — и про мужчин, и про мать, и про то, как гаснет. Тамара слушала не перебивая, а потом сказала: «Я тебе скину контакт. Только почитай сперва, что он пишет, — у него канал. Почитаешь — сама поймёшь, твоё или нет».
Контакт пришёл через минуту, ссылкой на канал.
Человек писал длинно и спокойно — не пугал, не зазывал, не сулил золотых гор за один сеанс. Объяснял, отчего у людей рушится то, что не должно бы рушиться, отчего на иных будто лежит печать, которую они не ставили. Писал про родовое, про карму, про вещи, в которые Вера не то чтобы верила — она о них попросту никогда не думала. Но что-то в этих ровных, без надрыва, словах задело её так, как не задевали ни ободрения подруг, ни советы психолога, к которому она походила и бросила.
Она читала до двух часов ночи, одну статью за другой. А потом, не дав себе остыть и передумать, открыла почту и стала писать письмо.
Писала долго, стирала, начинала заново. Не знала, как объяснить то, что и сама-то понимала смутно: что у неё вроде бы всё есть и всё в порядке, а свет гаснет. Что мужчины уходят, подруга сияет её сиянием, мать стала врагом, дочь срывается, деньги текут сквозь пальцы, и ночами к ней приходит такая тоска, какой не должно быть у благополучной, в общем-то, женщины.
Под утро, когда за окном уже серела липа на бульваре, она дописала последнюю строчку, перечитала, поморщилась — как-то жалко всё это выглядело на письме — и, прежде чем успеть устыдиться, нажала «отправить».
А потом легла и впервые за много недель уснула сразу, как провалилась. Будто что-то, долго державшее её в напряжении, на минуту разжало хватку — словно почувствовало, что добыча зашевелилась, и решило выждать.
✍🏻 Продолжение следует.
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
