Эту историю мне рассказала одна старая женщина в Псковской области, куда я ездил летом девяносто восьмого года писать дипломную работу по местным заговорам. Записывал я тогда всё подряд — не только заговоры, но и побасенки, сказки да охотничьи небылицы. А эта история записана не была. Она не позволила. «Не пиши, — сказала, — мёртвые такого не любят. И живые — тоже».
Звали её Прасковья Тимофеевна, было ей под восемьдесят, и жила она в избе на краю Залужья — деревни в три двора, на отшибе от Опочецкого тракта. Изба стояла на пригорке, окнами на лес, а за лесом, говорили, было старое кладбище, ещё дореволюционное, давно заросшее, без крестов. Туда никто не ходил. Прасковья Тимофеевна была единственной, кто помнил, где оно.
Рассказ свой она вела медленно, с долгими паузами, и каждый раз, когда подходила к месту, на котором у неё перехватывало горло, замолкала и долго смотрела в окно. Я тогда подумал — старческое. Сейчас уже так не думаю.
✦ ✦ ✦
«Была у нас в деревне Глаша, — начала Прасковья Тимофеевна. — Глафира, а отчества не помню. Её все Глашей звали, потому что молодая. Двадцать четыре года ей было, когда всё это случилось. А я её соседкой была.
Глаша вышла замуж за Тихона Резника весной сорокового. Тихон был с соседней деревни, с Бугрова, кузнецом работал в колхозе. Парень видный, спокойный, нерезкий. И руки золотые. Глаша его очень любила, до отчаяния, как только в молодости любят. Жили они в Глашиной избе, потому что у Тихона дом сгорел ещё мальчишкой, а у Глаши родителей не было — оба померли в тридцать четвёртом, остались она и младший брат Колька, шести лет.
Зажили хорошо. К зиме сорок первого Глаша ждала ребёнка. И тут — война.
Тихона забрали в июле. Уходил он спокойно, обнял Глашу, сказал: «Вернусь, не плачь. Береги Кольку и того, кто будет». Глаша не плакала, пока его не увидела со спины на дороге. А как увидела — упала на колени и завыла. Я это сама видела, стояла рядом с матерью.
Сын у неё родился в феврале сорок второго. Назвала Тихоном — в честь отца. А в апреле пришла бумага: пропал без вести под Ржевом. Не убит. Пропал. И вот это «пропал» Глашу не отпускало. Убили бы — она бы похоронила. А пропал — это ни туда, ни сюда. Как будто стоит он где-то и не может ни вернуться, ни уйти.
Колька умер в сорок третьем, от воспаления лёгких. Малыш Тиша — в сорок четвёртом, от голода и кори вместе. Деревня была разорена, мужиков почти не осталось, а Глаша к тому времени уже работала за двоих и за троих, на лесозаготовках, в поле, везде. И вот когда она схоронила маленького Тишу — тут с ней что-то и сделалось.
Не сошла с ума, нет. Хуже. Она стала тихая. Раньше была бойкая, певучая, а тут — будто вода стоячая. Работала, ела, спала, отвечала, когда спрашивали. А внутри у неё, я думаю, было пусто, как в нетопленой избе.
И вот тогда она пошла к Аксинье.
✦ ✦ ✦
Аксинья жила в трёх верстах от нас, в Кокшине, в избушке у самого болота. Она не была похожа на ведьму, про которых сказки. Это была старуха обыкновенная с виду — маленькая, сухая, чистая, в платочке. К ней ходили со всей округи — у кого корова не телится, у кого муж загулял, у кого ребёнок не растёт. Аксинья всем помогала. Брала немного — крынку молока, яиц десяток, кусок ткани. Денег не брала никогда.
Глаша пошла к ней в ноябре сорок четвёртого, поздно вечером, никому не сказала. Я узнала об этом потому, что встретила её на обратном пути. Я тогда ходила к тётке в Кокшино, возвращалась уже затемно, и увидела Глашу на дороге. Она шла мне навстречу с непокрытой головой, без платка, с распущенными волосами, и волосы у неё были мокрые, хотя дождя не было. Прошла мимо меня и не узнала. Я её окликнула — она обернулась, посмотрела сквозь меня и пошла дальше.
Что Аксинья ей дала и что сказала — я не знаю. Никто не знает. Сама Глаша рассказала только потом, уже когда всё кончилось. Но рассказала не всё.
✦ ✦ ✦
Аксинья дала ей мешочек. В мешочке — горсть земли. Земля была чёрная, тяжёлая, и пахла не землёй. Чем — Глаша не могла объяснить. «Как из погреба, — говорила, — где что-то лежало». Аксинья велела ей пойти ночью на перекрёсток трёх дорог — есть такой за нашей деревней, где сходятся тракт, просёлок на Бугрово и тропинка к старому кладбищу. Прийти надо было в полнолуние, в первый час после полуночи. Встать в центр перекрёстка лицом на север. Высыпать землю по трём сторонам. И сказать слова.
Слова Аксинья ей дала. Простые слова, короткие. Аксинья велела попросить об одном: чтобы душа Тихона нашла покой. Чтобы перестала быть пропавшей. Чтобы либо к Богу пошла, либо легла в землю — но перестала висеть между. Это было правильное дело, доброе. Аксинья сама была верующая по-своему, она думала, что Тихонова душа мается, и Глашу не отпускает потому, что и сама неприкаянная.
Глаша всё выслушала и пошла.
И на перекрёстке, когда подошёл час, и она стояла в центре с горстью этой земли в кулаке, и ветер дул ей в лицо, — она вдруг подумала совсем другое. Она подумала: а зачем ему покой? Зачем Тихону покой, если у неё никакого покоя нет и не будет? Что ей этот покой Тихонов, если самого Тихона нет?
И когда она сыпала землю и говорила слова, — она в конце прибавила своё. Шёпотом. Так, чтобы никто не слышал. Даже ветер не услышал бы. Только земля под ногами.
Она сказала: «Верни его. Какого хочешь верни. Только верни».
Крест с шеи сняла, под ноги положила в центр перекрёстка. И пошла домой, не оглядываясь назад.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
