Бабку Прасковью схоронили в начале июня, когда в Вязовке только-только зацвела сирень. Запах стоял такой густой, что першило в горле, и Вера потом долго не могла отделаться от ощущения, будто этот сладкий дух пробрался ей под кожу и поселился там навсегда.
Девяносто два года прожила старуха. Одна из последних в деревне, кто ещё помнил довоенное время. После похорон в бабкином доме осталась жить семья тётки Зинаиды — старшей дочери покойной Прасковьи, женщины крепкой, громкой, любившей весёлые застолья, но и не любившей разговоров о душе.
✦ ✦ ✦
Вера приехала к тётке через год, в июне же. Привезла гостинцев из города, две бутылки кагора и новенький складной зонт — чёрный, с лакированной деревянной ручкой, тяжёлый, дорогой. Купила перед самой поездкой, в большом универмаге на Тверской, потому что в прогнозе обещали грозы.
— Ишь, какой барский, — сказала тётка, повертев зонт в руках. — С таким только в опере ходить.
— Тётя Зина, ну какая опера!
— Ладно, ладно. Завтра к матери пойдём?
— Конечно.
Утром следующего дня поднялись рано. Кладбище в Вязовке стояло на холме за церковью — старое, заросшее, с покосившимися крестами и буйным малинником между могил. Прасковью похоронили в дальнем углу, рядом с мужем, который умер ещё в шестидесятых. Зинаида прихватила с собой бутылочку, рюмки, печенье. Вера несла букет полевых ромашек и зонт — на всякий случай, потому что небо с утра хмурилось.
Постояли. Помолчали. Зинаида выпила, перекрестилась размашисто, как крестилась мать, и заплакала — внезапно, шумно, по-деревенски.
— Мама, мамочка моя… Как же я без тебя…
Вера смотрела на тёткину спину, на дрожащие толстые плечи, и думала о том, как странно — год прошёл, а боль всё та же. Будто вчера хоронили.
Дождь так и не начался. К полудню вернулись домой, разогрели борщ, и тётка сразу полезла в погреб за второй бутылкой — поминать. А Вера вдруг почувствовала такую усталость, что едва добралась до своей комнаты — той самой, где раньше жила бабка Прасковья.
Прилегла поверх покрывала. Закрыла глаза.
И провалилась.
✦ ✦ ✦
Прасковья стояла у окна — спиной, как при жизни любила стоять, перебирая занавеску. На ней была та самая синяя кофта, в которой её положили в гроб.
— Верочка, — сказала Прасковья, не оборачиваясь. — Ты ведь зонтик-то у меня оставила.
— Какой зонтик, бабуль?
— Чёрный. Городской. На могиле моей лежит. — Старуха помолчала. — Тебе его принесут. Слышишь меня? Принесут.
Вера хотела спросить, кто принесёт, но Прасковья медленно повернула голову, и Вера увидела, что глаза у неё закрыты, веки запали, а губы шевелятся как будто без воздуха, как у рыбы.
— Бабушка! Ведь нельзя ничего забирать с кладбища! — крикнула Вера, – Ты ведь сама так раньше говорила, когда я маленькая была, помнишь? Иначе случится плохое!
— Бери, Верочка. Бери…
✦ ✦ ✦
Она проснулась с криком. Села на кровати, тяжело дыша. За окном стрекотали кузнечики, в саду надрывалась какая-то птица. На стуле лежала её сумка, рядом — туфли. Зонта не было.
— Господи, — прошептала Вера. — Господи, господи, господи!
Она вспомнила. Точно — забыла зонт у могилы. Поставила его, когда расставляла цветы, и забыла.
Из кухни доносились голоса. Тётка с кем-то разговаривала — звонко, с придыхом, как разговаривала всегда, когда приходила её закадычная подруга Лидия Тимофеевна Сухарева.
Лидия была местной продавщицей, носила вязаные жилеты даже летом и красила волосы в неестественный медно-рыжий цвет. Вера её недолюбливала — за манеру говорить всем «ты», за привычку лезть в чужие дела и за то, что Лидия Тимофеевна всегда смотрела на собеседника так, будто оценивала, сколько он стоит.
Вера вышла на кухню.
— А, проснулась! — обрадовалась тётка. — А мы тут с Лидочкой чай пьём, садись.
— Ой, Верочка, выросла-то как, — пропела Лидия, не вставая. — Ну, рассказывай, как там, в столице нашей? Замуж не вышла ещё? Тридцать уже, поди?
— Тридцать пять, — холодно сказала Вера и села.
Тётка налила ей чаю. На столе стояло варенье из крыжовника, плюшки, какие-то конфеты в вазочке. Вера взяла плюшку, но есть не могла — во рту было сухо, и под ложечкой давило.
— Тёть Зин, — сказала она тихо. — Я… мне сон приснился.
— Какой сон?
— Бабушка. Сказала, что я зонт на могиле оставила.
Тётка перестала жевать. Лидия Тимофеевна тоже замерла — с поднесённой ко рту чашкой. И в этот момент в дверь постучали.
— Зин, открой, — сказала Лидия. — Кого-то нечистый принёс.
Зинаида пошла открывать. Слышно было, как скрипнула дверь в сенях, как тётка с кем-то заговорила — приглушённо, с удивлением. Потом раздались шаги — несколько пар ног, тяжёлых, шаркающих.
В кухню вошли две старухи.
✦ ✦ ✦
Одну из них Вера узнала — это была баба Нюра, что жила у кладбища, та самая, которую в деревне за глаза называли «ведьмой» и к которой бегали лечить детей от испуга. Бабе Нюре было лет восемьдесят, она была маленькая, сухая, в чёрном платке, повязанном низко, до самых бровей. Глаза у неё были светлые и пустые, как у слепой курицы.
Вторую Вера не знала. Высокая, худая, с лицом, изрытым морщинами так глубоко, что казалось — это не морщины, а трещины в старой глине. На ней была серая кофта, застёгнутая под горло, и юбка до щиколоток. В руках она держала холщовую сумку.
— Здравствуйте, девоньки, — сказала баба Нюра. — Мы вот что… слыхали, кто-то из ваших на кладбище зонтик забыл?
У Веры похолодело внутри. Она вспомнила бабушкины слова: тебе его принесут.
— Я, — сказала Вера. — Я забыла. Но вы… вы зачем взяли? Нельзя ведь!
Старухи переглянулись. Высокая, та, что с холщовой сумкой, медленно полезла в неё рукой.
— А ничего, — сказала баба Нюра тихо. — Мы поглядели — вещь-то хорошая, городская. Жалко, говорю Глафире, пропадёт. Дождь пойдёт — как без зонта то? Я и говорю — давай отнесём. У нас в Вязовке только одни городские — вот к Зинке и пойдём.
Глафира вытащила из сумки зонт. Чёрный, с лакированной ручкой. Положила его на стол, рядом с вареньем.
Вера смотрела на него и не могла шевельнуться.
— Уберите, — прошептала она. — Уберите, пожалуйста. Отнесите обратно.
— Куда обратно? — удивилась баба Нюра.
— На кладбище. На могилу. Положите, где лежал.
Старухи снова переглянулись. И тут Вера заметила одну вещь, от которой у неё по затылку прошёл холодок. Она поняла: старуха всё знает. Про то, что зонт нельзя было приносить.
Но принесла.
— Да брось ты, Верка, — вмешалась тётка. — Какие глупости. Зонт хороший, дорогой, что ж ему на кладбище гнить? Я возьму себе, у меня всё равно нет.
— Тётя Зина, не надо. Пожалуйста. Не к добру с кладбища вещи забирать!
— Да чего ты…
Тётка осеклась. Перекрестилась. И вдруг — Вера это ясно увидела — отдёрнула руку от зонта.
— Ну, не возьмёшь — и не бери, — сказала Глафира. Голос у неё был низкий, глухой, как из бочки. — Только мы обратно не понесём. Мы своё дело сделали — нашли да принесли. А дальше — как знаете.
Они повернулись и пошли.
⏭️ Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
