— Дура ты, Лидка, — сказала мать, когда узнала о её решении. — Четверо детей чужих, мужик угрюмый, а тебе сорок два года. Куда тебе такой воз тянуть?
Лида промолчала. Она давно разучилась объяснять что-либо матери. Да и как объяснишь про те маленькие следочки на снегу, которые перевернули всё?
Восемнадцать лет она прожила с Костей. Он не пил, не бил, не гулял. Он просто не замечал её. Приходил с работы, ужинал, смотрел телевизор, ложился спать. По выходным возился с машиной. Иногда, раз в месяц или реже, поворачивался к ней ночью, и она лежала, глядя в потолок, пока он молча делал своё дело. Детей не получилось. Врачи разводили руками — оба здоровы, но не выходит.
— Значит, не судьба, — сказал Костя однажды и больше к этому разговору не возвращался.
А потом он умер. Просто не проснулся однажды утром. Сердце. Лида стояла над его телом и ждала, когда придёт горе. Горе не пришло. Пришло только странное, стыдное облегчение.
Квартиру она продала и уехала в посёлок, где жила когда-то бабушка. Домик ещё стоял, хоть и покосился. Лида наняла мужиков подлатать крышу, сама выскребла полы, побелила стены. Соседки приходили знакомиться, приносили то банку варенья, то миску квашеной капусты. И рассказывали, рассказывали…
— Григорий-то наш, сосед твой, второй год вдовствует. Жена у него, Настя, красавица была. Он её из города привёз, все удивлялись — чего ей тут, в глуши нашей. А она прижилась, четверых ему родила. Младшенькой и года не было, когда Настя заболела. Сгорела за три месяца…
Лида слушала и думала о своём. По вечерам она видела, как Григорий возвращается с работы — он плотничал в соседнем селе. Высокий, сутулый, с лицом, будто вырубленным из камня. Старшие дети, двое мальчишек-погодков, встречали его у калитки. Следом выбегала девочка лет семи. А на руках у старшей, Катерины, сидела малышка — Дашка, та самая, что мать не помнила.
Однажды в магазине Григорий оказался в очереди за Лидой. Она обернулась, кивнула. Он кивнул в ответ.
— Вы ведь из города? — спросил вдруг.
— Да.
— Чего сюда-то?
Лида помолчала.
— Устала.
Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Ничего не сказал, только кивнул снова, будто понял что-то важное.
Осень тянулась медленно. Лида устроилась в местный детский сад нянечкой. Дашку Григорий приводил каждое утро. Девочка была тихая, большеглазая, с тонкими косичками. Лида ловила себя на том, что выделяет её среди других детей, чаще берёт на руки, дольше держит.
— Тётя Лида, — сказала однажды Дашка, — а у тебя есть дети?
— Нет, солнышко.
— Почему?
— Не получилось.
Дашка задумалась.
— Хочешь, я буду твоя дочка? Немножко. Папе не скажу.
Лида отвернулась, чтобы девочка не видела её лица.
Зима пришла рано и сразу со снегом. В ту ночь Лида проснулась от стука в окно. Выглянула — никого. Только следочки, маленькие, детские, вели от соседского крыльца к её двери.
Она выскочила в сени, распахнула дверь. Дашка стояла на крыльце босиком, в одной ночнушке, вся синяя от холода.
— Папа… — прошептала она. — Папа на полу лежит. Не встаёт. Катя плачет, а он не встаёт…
Лида схватила её, закутала в первое, что попалось под руку, и побежала к соседям.
Григорий лежал на кухне, без сознания, лицо серое, лоб в испарине. Лида крикнула Катерине вызывать «скорую», сама расстегнула ему рубаху, начала растирать грудь. Мальчишки стояли в дверях, испуганные, притихшие.
— Папка, — шептала Дашка, вцепившись в Лидин халат. — Папка, не умирай…
«Скорая» ехала из райцентра сорок минут. Лида сидела на полу, держала голову Григория на коленях. Он пришёл в себя, открыл глаза, посмотрел на неё.
— Ты?
— Я.
— Дети?
— Все здесь. Все живы.
Он закрыл глаза и вдруг сжал её руку.
В больнице сказали — сердце. Переутомление, стресс, надо беречься. Лида забрала детей к себе. Готовила, стирала, проверяла уроки. Дашка спала с ней в одной кровати, прижималась тёплым телом, сопела в плечо.
Через неделю Григорий вернулся. Стоял на пороге, смотрел, как его дети сидят за столом, едят Лидины щи.
— Спасибо, — сказал он. — Я заберу их.
— Погоди.
Лида вышла к нему, прикрыла дверь.
— Ты один не справишься.
— Справлялся же.
— И вот к чему это привело.
Он молчал. Лида видела, как дёргается жилка у него на виске.
— Я не люблю тебя, — сказал он вдруг. — Я Настю любил. До сих пор люблю.
— Я знаю.
— И ты меня не любишь.
— Не люблю.
Они смотрели друг на друга.
— Тогда зачем тебе это? — спросил он.
Лида помолчала.
— Затем, что я восемнадцать лет прожила как мёртвая. А тут, с ними… — она кивнула на дверь, — я живая.
Он опустил голову. Долго молчал.
— Переезжай, — сказал наконец. — Дом у меня больше.
Это было двенадцать лет назад. Когда я гостил у них прошлым летом, Григорий чинил крыльцо, а Лида выносила ему квас. Он взял стакан, другой рукой обнял её за талию, притянул к себе.
— Пап, — крикнула из окна Дашка, уже взрослая, с дипломом медучилища в руках, — хватит обниматься, обед стынет!
— Когда это случилось? — спросил я Лиду потом. — Когда расчёт стал любовью?
Она задумалась.
— Не знаю. Может, когда он впервые взял меня за руку при людях. Может, когда Дашка назвала меня мамой. А может, с самого начала — с тех маленьких детских следов на снегу, которые привели меня к ним.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
