⏮️ Часть 1 рассказа читать здесь:
Прошёл год.
Катеринке исполнилось четыре месяца, когда осень обрушилась на посёлок холодными затяжными дождями. Небо затянуло свинцовой мутью, и казалось, что солнце навсегда отвернулось от здешних мест. Дороги развезло, по канавам неслась рыжая вода, и даже куры во дворе жались под навес, нахохлившись и обиженно поглядывая на хозяев.
Степан простудился в середине октября. Вызвали его на дальний край — трактор заглох посреди поля. Пока ковырялся в моторе под ледяным ливнем, промок до исподнего. Обратно добирался на попутке с открытым кузовом, и ветер выдувал из него последнее тепло. К ночи его затрясло. К утру поднялся жар — такой, что простыня под ним взмокла, а зубы стучали, будто кто-то тряс горсть костяшек в жестяной банке.
Фельдшерица, та самая, что осматривала Митьку, пришла, послушала грудь трубкой, нахмурилась.
«Воспаление лёгких. Нужен покой, тепло, питьё — клюквенный морс хорошо бы сделать, кислое собьёт жар. Если к завтрему не полегчает, повезём в район».
Зинаида кивала, подносила платок к глазам и всем видом являла собой образец заботливой жены. Проводила фельдшерицу до калитки, а вернувшись, остановилась у двери и долго смотрела на мужа, забывшегося в горячечном сне. Рядом, на табурете, сидел Митька. Держал отца за руку и не шевелился. Серые глаза были сухими, но в них стояла такая взрослая, такая непосильная для семилетнего мальчика тоска, что любой бы на месте Зинаиды отвёл взгляд.
Она не отвела. Смотрела на пасынка, и в голове её, холодной и ясной, как октябрьская вода, ворочалась мысль, которую она вынашивала давно — с самого рождения Катерины.
✦ ✦ ✦
Подругу звали Галина. Жила она на другом конце посёлка, в покосившейся избе с провалившимся крыльцом. Была Галина бабой грубой, прямой, любившей самогон и чужие беды. Свою жизнь она давно пустила под откос, а оттого с особым удовольствием ковырялась в чужих. К Зинаиде она прикипела сразу — почуяла родственную душу, хотя та была хитрее и осторожнее.
В тот же вечер, уложив детей и убедившись, что Степан крепко спит, Зинаида накинула платок и через огороды пробралась к Галине.
Та встретила её на пороге, как всегда — с папиросой в зубах и мутным стаканом в руке.
«Чего прибежала в такую темень?»
Зинаида зашла, села к столу, и за полчаса выложила всё. Без слёз, без дрожи в голосе — деловито и чётко, как выкладывают карты в масть. Мальчишка мешает. Степан любит его больше всех на свете. Пока он жив — она, Зинаида, всегда будет второй. И дочка её — второй. А ей нужно быть первой.
Галина слушала, не перебивая. Затянулась папиросой, выпустила дым в потолок и сказала:
«Болото. Надёжнее ничего нет. Топь не выдаёт, сама знаешь. Только сделай так, чтобы комар носа не подточил. Повод нужен, чтобы с ним на болото пойти. Без повода — заподозрят».
«Повод есть, — ответила Зинаида. — Степан болеет. Фельдшерица сказала — клюквенный морс. У меня в погребе полведра с прошлого года».
«Так в чём дело?»
Зинаида посмотрела на подругу и тонко улыбнулась.
В ту же ночь, вернувшись домой, она спустилась в погреб с ведром. Клюква лежала в деревянном коробе — тёмная, чуть подмёрзшая, горьковатая на запах. Зинаида сгребла её в ведро, вынесла за двор и вывалила в помойную яму, где гнила картофельная ботва и рыбьи потроха. Засыпала сверху золой, притоптала. Вернулась в дом, вымыла руки и легла спать. Спала крепко, без снов.
✦ ✦ ✦
Утром всё пошло по задуманному.
Зинаида загремела в погребе, долго шуршала, а потом поднялась с расстроенным лицом.
«Ох, горе-то! Клюква кончилась, а я и не заметила. Должно быть, мыши добрались, — запричитала она, стоя у кровати мужа. — Фельдшерица наказала морс варить, а не из чего!»
Степан, едва приподнявшись на локте, хрипло прошептал:
«Оставь. Обойдусь. Не ходи никуда».
«Как же обойдёшься? У тебя жар не спадает второй день! Я быстро, на ближний край, там кочки полны ягоды. Митеньку с собой возьму, пусть поможет. Заодно и проветрится, а то который день взаперти сидит».
Степан закрыл глаза. Сил спорить не было. Кивнул.
Зинаида повернулась к мальчику. Тот стоял у печи и смотрел на неё. Просто смотрел — молча, не двигаясь. На мгновение ей стало не по себе от этого взгляда, будто мальчишка знал, что у неё на уме. Но она тряхнула головой и приказала:
«Одевайся, живо. Для отца ягоду пойдём собирать. Ты ведь хочешь, чтобы папе стало лучше?»
Митька кивнул. Натянул сапоги, надел телогрейку не по размеру — рукава болтались, как у пугала. Взял маленькое лукошко, сплетённое ещё покойной матерью, и встал у двери.
Они вышли рано, когда над землёй стелился густой белёсый туман. Воздух пах прелым листом и стоячей водой. Тропа к болоту шла через вырубку, мимо трёх старых берёз, оттуда — через ельник, и дальше, дальше, туда, где земля начинала пружинить и подрагивать, словно живое существо ворочалось под тонкой коркой мха.
Зинаида шла впереди, не оборачиваясь. Митька семенил следом, прижимая лукошко к груди. Он знал дорогу к болоту — мать водила его сюда за морошкой. Но они всегда ходили другим путём, правее, где тропа была плотной и безопасной. Сейчас же Зинаида свернула левее, туда, где местные не ходили. Здесь не было тропы. Здесь кочки разбегались неровными островками среди зелёной обманчивой глади, а между ними, под слоем мха и ряски, таилась бездонная чёрная вода.
Митька дёрнул мачеху за полу телогрейки. Замотал головой.
«Не бойся, — бросила она через плечо. — Я здесь была на прошлой неделе. Знаю, где ступать. Иди за мной, след в след».
Мальчик послушался. Он привык слушаться.
Они прошли ещё с полсотни шагов. Кочки становились реже, промежутки между ними — шире. Мох под ногами хлюпал и проседал, выпуская пузыри болотного газа. Пахло гнилью и сыростью.
Зинаида остановилась у большой кочки, поросшей рыжим мхом, и поставила ведро.
«Вон, глянь, — указала она вперёд. — Видишь, на той кочке? Красным горит. Клюква. Крупная, спелая. Нам бы туда добраться».
Митька посмотрел. Действительно, на дальней кочке, метрах в пятнадцати, темнели россыпи ягод. Между ними и тем местом, где они стояли, лежала ровная полоса ярко-зелёного мха — гладкая, словно нарочно расстеленное полотно. Красивая. Манящая. Смертельная.
«Ступай, Митенька. Для папы, — голос Зинаиды стал медовым, каким бывал только при Степане. — Я бы сама пошла, да тяжёлая я, провалюсь. А ты лёгонький, тебя мох выдержит. Ступай, голубчик. Папе полегчает».
Мальчик глядел на зелёную полосу. Мать учила: если мох ровный и яркий — не ступай. Под ним нет дна. Но мать умерла, а отец лежал дома в жару, и каждый час мог стать последним. Так сказала мачеха утром, когда думала, что он не слышит. Сказала это соседке через забор: «Боюсь, не доживёт до утра».
Митька шагнул.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
