Знает только дорога, сколько вёрст намотал Лёшка Сёмин за свои тридцать пять. Асфальт стелется под колёса бесконечной серой рекой, и нет ей ни начала, ни конца — только указатели мелькают да придорожные кафешки, похожие одна на другую, как сёстры-близнецы. Рассвет застал его где-то между Тамбовом и Саратовом, в той ничейной земле, где редкие деревеньки жмутся к трассе, словно боятся потеряться в бескрайних полях.
Лёшка закурил, щурясь от низкого солнца. В голове мутно, под ложечкой сосёт — то ли с голодухи, то ли от того, что случилось ночью. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания, но они лезли, лезли, не давали покоя.
Вчера, уже в сумерках, он заметил её на обочине. Стоит девчонка, рукой машет — тонкая, в чём-то тёмном, волосы гладко зачёсаны. Лёшка притормозил, перегнулся, толкнул пассажирскую дверь.
— Куда тебе?
— До Дальнего Хутора. Это недалеко, километров двадцать.
Это совсем в другую сторону, и Лёшка хотел было отказать, но девчонка уже забралась в кабину, и от неё повеяло холодком, словно открыли дверцу старого погреба, хотя вечер стоял тёплый, августовский.
Ехали молча. Лёшка искоса поглядывал на попутчицу. Молодая вроде, лет двадцать от силы, кожа белая, неестественно белая, точно её отродясь солнце не касалось. А руки лежат на коленях неподвижно, как у покойницы в гробу — он сам не понял, откуда взялось это сравнение, но отделаться от него уже не смог.
Лёшка отвернулся, вцепился в руль, уставился на дорогу. Сердце частило. «Довезу и высажу, — думал он. — Довезу и высажу, и дело с концом».
— Вон туда, — наконец промолвила девушка, указывая на крайний дом, стоявший на отшибе. За домом в темноте белели кресты сельского погоста. — Зайдёте? С дороги устали, небось. У меня и переночевать можно. Да не бойтесь вы, — улыбнулась она, обнажив мелкие острые зубы. — Меня Анной зовут…
Лёшка хотел отказаться. Что-то внутри кричало — разворачивайся, дурак, гони отсюда! Но девушка крепко взяла его за руку и ноги сами понесли его через калитку, которая отворилась без единого звука, через тёмный двор, в дом с пустыми окнами.
Дальше — провал. Обрывки. Стол, уставленный снедью. Бутылка. Собственный голос, заплетающийся, хвастливый. Её хищная улыбка. Рука, прохладная и сухая, тянущая за занавеску.
А потом он проснулся.
Темнота стояла такая, что хоть глаз выколи. Сердце ухало где-то в горле, рёбра сдавило ледяным обручем. Лёшка скосил глаза и увидел.
Рядом лежала старуха.
Иссохшая, костлявая, с жёлтой пергаментной кожей и седыми космами на подушке. Веки её были сомкнуты, но Лёшка знал — она не спит. Ждёт.
Он скатился на пол, ободрав локоть. Схватил одежду и, полуголый, вылетел на крыльцо, через двор, через беззвучную калитку. Руки тряслись так, что ключ никак не попадал в замок. А на крыльце уже стояла фигура — чёрная на фоне чёрного неба — и смотрела.
Лёшка рванул с места и гнал без остановки до рассвета.
=== ◈ === ◈ ===
Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Лёшка чертыхнулся, швырнул окурок в окно. Приснилось. Показалось. Он же пил, было дело, почти всю бутылку уговорил. Мало ли что привидится с устатку да с перепою.
Он глянул в зеркало заднего вида — машинально, по водительской привычке.
На заднем сиденье кто-то сидел. Старуха?
Грузовик вильнул, едва не слетев в кювет. Лёшка вцепился в руль, выровнял машину, снова посмотрел.
Никого.
Только на сиденье лежал платок. Тёмный, с блёклым узором. Лёшка протянул руку, коснулся ткани — и отдёрнул пальцы. Платок был влажным и пах землёй. Сырой, тяжёлой, могильной землёй.
=== ◈ === ◈ ===
На заправке он рассказал всё какому-то деду — сам не понял, как вышло. Тот выслушал, снял кепку, перекрестился.
— Крайний дом, говоришь? Рядом с погостом? Нету там дома, парень. Сгорел давно, вместе с хозяйкой. Ведьмой она была, Анной звали. Молодая была, красивая, да только недобрая слава о ней ходила. Словно не девка она, а старуха древняя. И людей выпивает, до самого донышка. Мужики к ней захаживали, а потом чахли, старели раньше срока, и умирали. Вот всем миром её и порешили. Похоронили, а она, вишь ты, не угомонилась.
— Глупости, — сказал Лёшка, но голос дрогнул.
— Езжай домой, — дед смотрел серьёзно. — В церковь зайди. Платок сожги. И больше никогда, слышишь, никогда не останавливайся, если ночью на пустой дороге кто-то голосует.
=== ◈ === ◈ ===
Лёшка сделал всё. Сжёг платок на пустыре— тот занялся нехотя, воняя палёным волосом. Поставил свечку в церкви. Вроде отпустило.
Прошёл месяц. Он снова вышел на маршрут, снова замелькали километровые столбы и придорожные забегаловки. Почти забылось.
А потом однажды утром он посмотрел в зеркало — и отшатнулся.
Из зеркала глядел старик. Морщины, дряблая кожа, седые клочья волос.
Лёшка зажмурился. Открыл глаза. Всё нормально — он сам, обычный, разве что бледный.
Показалось.
— Думал, свечкой откупишься?
Голос раздался из-за спины.
Старуха стояла у двери и улыбалась своей хищной улыбкой, обнажив острые и мелкие зубы.
— Ты сам ко мне пришёл. Сам калитку открыл. А кто открыл — тот мой!
Она шагнула, протягивая к нему костлявые руки, а в глазах появилось что-то голодное.
Свет погас.
=== ◈ === ◈ ===
Лёшку нашли через три дня. Лежал в ванной, скрючившись на полу. Ему было тридцать пять, а тело — древнего старика. Эксперт долго ломал голову, списал на какую-то редкую болезнь.
На груди у Лёшки лежал платок. Тёмный, с выцветшим узором.
И пах он мокрой землёй.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
