Степан Кривошеев вернулся в родной посёлок Берёзовка после пятнадцати лет скитаний по северным вахтам. Уезжал он молодым парнем, полным надежд, а вернулся сорокалетним мужиком с потухшим взглядом и больной спиной. Деньги, заработанные на буровых, утекли сквозь пальцы — развод, алименты, неудачные вложения в бизнес приятеля, который исчез вместе с капиталом. Осталась только материнская изба на краю посёлка да пенсия по инвалидности, которой едва хватало на хлеб и папиросы.
Первым, кого он встретил в местном магазине, был Гришка Сомов — бывший одноклассник, а ныне единственный в округе специалист по копке могил. Работа непыльная, объяснял Гришка, попивая дешёвое пиво на крыльце сельпо. Люди мрут не часто, но платят исправно, а между заказами можно промышлять подработками.
Какими именно подработками, Степан узнал через месяц, когда Гришка явился к нему поздним вечером с бутылкой самогона и странным предложением.
«Понимаешь, Стёпа, — говорил он, разливая мутную жидкость по гранёным стаканам, — люди у нас суеверные. Хоронят покойников со всем добром — кольца, цепочки, иногда даже часы золотые кладут. А мертвецам-то это зачем? Лежит добро в земле, гниёт, а мы тут концы с концами сводим».
Степан поначалу отказался. Не из высоких моральных соображений — просто страшно было. Но Гришка не отступал. Приходил раз за разом, рассказывал, как легко всё устроено, как перекупщик из Вологды платит хорошие деньги и никогда не спрашивает, откуда товар.
К зиме Степан сдался. Пенсии не хватало даже на дрова, а печь в избе дышала на ладан. Первый раз он стоял на стрёме, пока Гришка работал. Потом помогал копать. К весне они работали слаженно, как давние напарники.
Совесть Степана грызла, но он научился её заглушать. Говорил себе, что не делает никому плохого — мёртвым украшения без надобности, а живым родственникам и знать не надо. Деньги появились, изба обросла новой крышей, в погребе завелись запасы. Жизнь налаживалась.
Всё изменилось в апреле, когда сошёл снег и обнажилась старая часть кладбища — та, что за оврагом, куда даже днём люди ходили неохотно.
Гришка приметил могилу случайно, когда искал место для нового захоронения. Оградка кованая, дорогая, хоть и ржавая. Памятник из чёрного гранита, каких в их краях отродясь не ставили. Надпись почти стёрлась, но год смерти читался ясно — тысяча девятьсот тринадцатый.
«Больше ста лет лежит, — возбуждённо шептал Гришка. — До революции хоронили, понимаешь? Тогда богатых не раскулачивали ещё. Там, Стёпа, такое может быть — нам на всю жизнь хватит».
Степан чувствовал неладное. Что-то в этой могиле отталкивало его — то ли слишком ухоженная оградка для такой древности, то ли странный холод, который он ощущал, стоя рядом. Но Гришка уже загорелся идеей и слушать возражения не желал.
Копали в безлунную ночь. Земля поддавалась тяжело, будто не хотела отпускать то, что хранила. На глубине полутора метров лопата Степана ударилась обо что-то твёрдое. Не дерево — звук был глухой, металлический.
Гроб оказался свинцовым. Тяжёлая крышка, запаянная по краям, не поддавалась обычным инструментам. Гришка, чертыхаясь, сбегал к машине за ломом и долго ковырялся, пока не сорвал печать.
Внутри лежала женщина. Не скелет — именно женщина, сохранившаяся так, будто умерла вчера. Чёрные волосы разметались по атласной подушке, бледное лицо казалось вылепленным из воска, на тонких губах застыла странная полуулыбка. Платье — тёмно-красный бархат с золотым шитьём — выглядело так, словно его только что достали из сундука.
«Матерь Божья, — выдохнул Степан, отшатываясь. — Гриша, это неправильно. Уходим».
Но Гришка уже не слушал. Его взгляд приковался к рукам покойницы, сложенным на груди. На каждом пальце — кольцо. Золото с камнями, старинная работа, тонкая, филигранная. А на шее — ожерелье с кроваво-красными рубинами, мерцавшими даже в свете тусклого фонаря.
«Ты посмотри, Стёпа, — Гришкин голос дрожал от жадности. — Это же целое состояние. Мы богаты, слышишь? Богаты!»
Он потянулся к ожерелью. Пальцы коснулись холодной кожи покойницы, и Степану показалось — всего на мгновение — что её веки дрогнули.
«Не трогай! — закричал он, хватая напарника за плечо. — Гришка, не надо!»
Но тот уже сорвал ожерелье, разорвав тонкую цепочку. Принялся стаскивать кольца. Одно, второе, третье — они соскальзывали легко, будто сами просились в руки. Только последнее, на безымянном пальце правой руки — массивное, с чёрным камнем в оправе из переплетённых змей — не поддавалось.
«Чёртово кольцо, — прорычал Гришка и дёрнул со всей силы.
Кольцо слетело вместе с пальцем. Сухой хруст разнёсся по кладбищу, и Степан готов был поклясться, что услышал ещё один звук — тихий, шелестящий вздох, вырвавшийся из мёртвых губ.
Они бежали, не разбирая дороги. Могилу даже не закопали — не до того было. Гришка прижимал к груди добычу и смеялся — нервным, срывающимся смехом человека, который понимает, что сделал что-то непоправимое, но не хочет себе в этом признаваться.
Разделились у развилки. Гришка пошёл к себе, Степан — к своей избе. Договорились встретиться завтра, чтобы решить, как сбывать находку. Обычный перекупщик тут не подходил — слишком дорогие вещи, слишком приметные.
Степан не спал до рассвета. Сидел у окна, курил папиросу за папиросой и смотрел на дорогу. Ему всё мерещились шаги за окном, всё казалось, что кто-то стоит в темноте между деревьями и смотрит на его избу.
Утром он пошёл к Гришке. Дверь была приоткрыта.
В доме пахло сырой землёй и чем-то сладковатым, тошнотворным. Гришка лежал на полу в гостиной, скрюченный, с лицом, искажённым ужасом. Глаза его были открыты и смотрели куда-то за спину Степана. На правой руке не хватало безымянного пальца — рана была ровной, будто отрезанной острым ножом.
Украшений в доме не было.
Степан выскочил на улицу и бежал, не останавливаясь, пока не добрался до церкви в соседнем селе. Старый священник, отец Серафим, выслушал его исповедь молча, не перебивая, только крестился время от времени.
«Плохое дело вы сотворили, сын мой, — сказал он наконец. — Но покаяние принимаю. Живи честно, молись, жди прощения. Что было взято у мёртвых — вернулось к мёртвым. Больше тебя это не касается».
Степан хотел поверить. Вернулся в Берёзовку, сам пошёл в полицию, рассказал про тело Гришки. Про могилу и кражу умолчал — сил не хватило. Следствие списало смерть на сердечный приступ, рану на руке объяснили следом от падения. Дело закрыли.
Потянулись недели. Степан устроился сторожем на ферму, бросил пить, начал ходить в церковь каждое воскресенье. Ему казалось, что худшее позади.
В мае, когда зацвела черёмуха, он впервые увидел её.
Женщина стояла на дороге у его дома — неподвижная, чёрная фигура в сумерках. Степан моргнул, и она исчезла. Решил, что почудилось.
На следующий день нашёл на крыльце горсть земли.
Через неделю проснулся от стука в окно — три тихих удара, словно кто-то касался стекла костяшками пальцев. За окном никого не было, но на подоконнике остались царапины.
Степан снова пошёл к отцу Серафиму.
«Ты ведь не всё мне рассказал, — священник смотрел на него с усталой мудростью. — Гришка взял кольцо и палец. А ты? Ты ничего не взял?»
Степан открыл рот, чтобы ответить «нет», и осёкся. Вспомнил ту ночь. Вспомнил, как, убегая, машинально подобрал что-то с земли — маленькое, блестящее. Спрятал в карман и забыл. Дома бросил куртку в угол и не прикасался к ней с тех пор.
Он вернулся домой на негнущихся ногах. Нашёл куртку. В кармане лежала серьга — золотой полумесяц с крошечным рубином.
«Надо вернуть, — сказал отец Серафим, когда Степан примчался к нему обратно. — Положить туда, откуда взял. Только тогда она отступит».
В ту же ночь Степан отправился на кладбище. Могила за оврагом выглядела нетронутой — земля осела, сравнялась, будто никто и никогда её не раскапывал. Он положил серьгу на холмик, прочитал молитву, которую наспех заучил по дороге, и пошёл прочь.
Шагов за спиной он не слышал. Но когда оглянулся у ворот кладбища — она стояла у могилы. Неподвижная. Смотрящая ему вслед тёмными провалами глаз.
А потом медленно наклонила голову — то ли в благодарность, то ли в предупреждение.
Степан больше не ходит на кладбище. Не ходит даже к матери, похороненной в дальнем конце, за церковью. Каждое воскресенье он приносит цветы священнику и просит положить их на могилу.
Когда его спрашивают почему, он только качает головой и отвечает: «Есть долги, которые нельзя отдать. Можно только помнить, что ты должен».
По ночам ему всё ещё снится свинцовый гроб, бархатное платье и тонкие пальцы с кольцами. И полуулыбка на бледных губах — не угрожающая, не злобная, просто терпеливая. Улыбка того, кто может ждать вечно.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
