Свекровь умерла внезапно. Никто не ожидал — ни врачи, ни родные, ни тем более она сама. Галина Фёдоровна вышла утром за хлебом, как делала каждый день ровно в восемь, и не вернулась. Присела на лавочке у подъезда продуктового, закрыла глаза — и всё. «Обширный инфаркт», — сказали потом в скорой. «Мгновенная смерть, она даже не успела ничего почувствовать». Не знаю, насколько это должно было утешить, но меня не утешило.
Мой муж Сергей двое суток после этого не мог говорить. Не плакал, не кричал — просто молчал, механически кивая, когда к нему обращались. Галину Фёдоровну он обожал, и она его — единственного сына — тоже. Свёкор, Павел Дмитрич, держался на похоронах прямо, как старый военный, каким он, собственно, и был, — тридцать пять лет прослужил в инженерных войсках. Но когда все разъехались и он остался в пустой квартире один, что-то в нём надломилось.
Серёжа ездил к отцу каждый вечер. Возвращался мрачный, курил на балконе, хотя бросил три года назад.
— Он не ест, — говорил Серёжа, глядя в темноту за окном. — Сидит в кресле и смотрит на дверь. Как будто ждёт, что мама войдёт.
— Давай заберём его к нам, — сказала я.
— Он не поедет. Ты же его знаешь.
— А если ему станет плохо? Он там один.
Серёжа молчал. Потом затушил сигарету и сказал: — Я поговорю с ним.
Павел Дмитрич согласился не сразу. Сначала сопротивлялся, ссылался на привычку, на то, что «не хочет мешать молодым». Но когда Серёжа приехал в очередной раз и застал отца сидящим на кухне в темноте — тот забыл включить свет и не заметил, что стемнело, — вопрос был решён.
Забирали свёкра сразу после похорон, впопыхах. Собрали его вещи, одежду, лекарства. И кота.
✦ ✦ ✦
Кота звали Харитон. Огромный, чёрный, с густой длинной шерстью и янтарными глазами, в которых читалось выражение глубокого, непоколебимого превосходства над всем человеческим родом. Галина Фёдоровна подобрала его семь лет назад — замёрзшего, тощего котёнка из подвала. Харитон спал у неё в ногах, ел с её рук, позволял только ей чесать себя за ухом. К Павлу Дмитричу относился с вежливым безразличием. К остальным — с презрением.
В то утро, когда Галина Фёдоровна ушла в магазин, Харитон лежал на своей подушке на подоконнике. Он видел, как она надела плащ, как сунула ноги в туфли, как сказала «я быстро» — и вышла. Дверь закрылась. Он ждал. Она не вернулась. Потом пришли чужие люди, суетились, плакали, собирали какие-то вещи. А потом его засунули в переноску и увезли.
Хозяйка так и не пришла.
✦ ✦ ✦
Мы жили в просторной трёхкомнатной квартире на Бабушкинской. Я, Серёжа и наши дочки — одиннадцатилетняя Настя и семилетняя Полина. Для Павла Дмитрича освободили Настину комнату, а Настю переселили к сестре. Места хватало всем. Всем, кроме Харитона.
Кот сидел под шкафом и размышлял: хозяйка вышла и не вернулась, а его похитили и насильно держат в чужом доме, среди чужих людей, чужих запахов и чужих звуков. Дед — единственный знакомый ориентир — и тот сам по себе был чужой, растерянный и пахнущий не так, как прежде. Хозяйка, наверное, давно вернулась, стоит у двери, зовёт его — а он заперт здесь. И раз убежать он не может, значит, нужно сделать всё, чтобы его выгнали на улицу — и он найдёт дорогу домой.
Первую неделю Харитон просидел под шкафом в комнате Павла Дмитрича, выходя только ночью — к миске и к лотку. На вторую неделю начал войну.
Мои новые сапоги, купленные к сезону, — описаны. Серёжин рабочий портфель с чертежами — разодран. Настин учебник по математике — превращён в клочья. Полинин плюшевый заяц, с которым она спала с двух лет, — обезглавлен и утоплен в миске с водой.
Но хуже всего были нападения. Харитон атаковал из засады — прыгал сверху, бросался из-за угла, вцеплялся в ноги. Дочки ходили дома в джинсах и толстовках — прятали свежие царапины, жалели дедушку. Полину он однажды так цапнул за руку, что пришлось ехать в травмпункт. Врач посмотрел на ранку и сказал: «Это точно домашний кот? Может, рысь?»
— Серёжа, — сказала я вечером, когда девочки уснули. — Дети ходят по дому, как по минному полю.
— Я знаю, — тихо ответил он.
— Настя боится ночью выходить в туалет. Терпит до утра. Ей одиннадцать лет, и она боится собственного коридора.
Мы вызвали зоопсихолога. Серьёзная женщина с планшетом обошла квартиру, понаблюдала за Харитоном, который при ней демонстративно скинул со стола вазу, и вынесла приговор: «Глубокая стрессовая реакция, выраженная территориальная агрессия. В таком возрасте перестроить поведение крайне сложно. Подумайте — может, лучше отдать в приют. Или… ну, есть и другие варианты».
Я понимала, о каких «вариантах» она говорила.
Но был свёкор.
— Пап, — начал Серёжа одним вечером, зайдя к Павлу Дмитричу. — Нужно поговорить.
Свёкор сидел в кресле у окна. Харитон — единственный человек, рядом с которым он не шипел. Впрочем, «не шипел» — это было максимумом его лояльности.
— Про кота? — тихо спросил Павел Дмитрич.
— Да. Пап, он детей калечит.
Свёкор долго молчал, поглаживая Харитона по спине. Потом поднял голову, и в его глазах — тусклых, потухших, постаревших на десять лет за два месяца — мелькнуло что-то, от чего у Серёжи перехватило горло.
— Когда Харитон уйдёт — я за ним следом. Мне тут больше делать нечего.
Он произнёс это так ровно, так буднично, что стало страшнее, чем если бы он кричал. Серёжа вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Я стояла в коридоре, слышала всё. Мы посмотрели друг на друга и промолчали.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
