Слово у околицы
Семён уехал на заработки в конце апреля, когда подсохла дорога. Нанялся на лесосплав под Котлас, на полгода: там платили живыми деньгами. Он долго не решался. Сидел вечерами у окна, крутил в руках недоделанную ложку и молчал, а Дарья ходила мимо него от печи к столу и тоже молчала, потому что знала: когда он молчит с ложкой, значит, решает, и мешать не надо. Решил он за неделю. Сказал за ужином, глядя в миску:
— Поеду. Крышу перекрыть надо, Кольке сапоги, да и этому, — он кивнул на её живот, — приданое какое-никакое.
— Езжай, — согласилась Дарья. — Только к родам чтоб дома был.
Был он плотник, молчун, из тех мужиков, у которых всё в руках, а в языке ничего. За двенадцать лет семейной жизни он сказал ей «люблю» два раза, и оба раза был сильно пьян, зато люльку, в которой качали сначала Кольку, потом Ванятку, а теперь дожидались третьего, сделал сам, из липы, и на дужке вырезал птицу, которая получилась похожей не на птицу, а на рукавицу. Дарья над рукавицей смеялась, а потом повязала на неё красную ленточку, и рукавица стала как будто нарядная.
Дарья была другая. Громкая, быстрая, певунья. Тесто месила с песней, бельё полоскала с песней, и когда ругалась на сыновей, то тоже почти пела. В деревне её любили, хотя и говорили, что язык у Семёновой жены впереди неё бежит. Одно она не прощала никому, ни сыновьям, ни мужу: когда обещали и не делали. Колька это знал с четырёх лет, когда обещал отнести бабушке яйца и съел по дороге одно, и не битый был, а стоял потом час перед матерью, которая смотрела на него и молчала, и этот час он помнил лучше любой порки.
Провожала Дарья мужа до околицы. Живот был уже большой, восьмой месяц, и шла она медленно, придерживая поясницу, а он нёс фанерный чемодан и подлаживался под её шаг.
— К Петрову дню вернёшься?
— Раньше. До родов.
— Обещаешь?
— Обещаю!
Она кивнула и больше ничего не сказала. Он поцеловал её, потом сыновей. Кольке было десять, и стоял он насупленный, как и положено старшему, которому отец вчера вечером сказал: «Ты теперь за мужика». Ванятке зимой исполнилось семь, он ревел и держал отца за штанину, пока мать не отцепила. Ванятка был материн. Спал с ней, пока отец не прикрикивал, ходил за ней хвостом, и Дарья говорила про него: «Этот у меня всех теплее». Колька не обижался. Он знал, что отцовский.
Семён ушёл по дороге и не оглянулся, потому что оглядываться, уходя, плохая примета, а Дарья стояла и смотрела, пока он не скрылся за ольшаником, и потом ещё немного.
✦ ✦ ✦
Письма от него приходили два, коротких, корявых, с одним и тем же: жив, здоров, работаем, кормят. Дарья читала их мальчишкам вслух, по три раза, и каждый раз в конце добавляла от себя: «Целую, Дарья, Колька, Ванятка и тот, кто в животе». В письмах этого не было, но она считала, что должно быть.
В июне она стала тяжёлой и тихой. Петь перестала. Сидела по вечерам на крыльце, положив руки на живот, и смотрела на дорогу, хотя до срока оставался месяц. Колька садился рядом.
— Мам. Он успеет.
— Успеет. Он обещал.
Она говорила это так, что было ясно: другого и быть не может.
✦ ✦ ✦
Роды начались в ночь на второе июля, за две недели до срока. Дарья разбудила Кольку, велела бежать к тётке Аксинье, а сама осталась сидеть на кровати, держась за живот обеими руками, и лицо у неё было такое, какого Колька никогда не видел. Аксинья, соседка через плетень, вдовая, крикливая и добрая, прибежала в одной юбке, глянула и сразу послала своего сына Ваську за фельдшерицей. Фельдшерица пришла, посмотрела, вышла в сени и сказала Аксинье тихо, но Колька услышал:
— В район. Сейчас же. Я с ней поеду.
Васька побежал в МТС за грузовиком. Дарью вынесли на тулупе и положили в кузов на солому. Она кричала. Потом, уже из кузова, нашла глазами Кольку и сказала сквозь крик:
— Ванятку корми. Хлеб в кадке.
Колька стоял у плетня и слушал, как грузовик уходит по улице, и крик слышался ещё долго после того, как мотор затих. Ванятка спал у Аксиньи на лавке и ничего не слышал. Утром он проснулся, не нашёл матери и заревел, и Аксинья сказала ему, что мамка поехала за маленьким, и он поверил.
Васька сбегал на почту и отбил телеграмму в Котлас: «Дарью увезли в район рожать. Приезжай».
✦ ✦ ✦
Прошёл день, прошла ночь. Аксинья возила сено. Погода стояла жаркая, с запада по вечерам заходила туча и уходила, не пролившись, и копны надо было довершить, пока держалось. Мальчишки целый день крутились у неё во дворе. Колька помогал ворошить, молча и зло, потому что ему казалось, что если он будет работать, то всё обойдётся. Ванятка сидел на крыльце и ждал. Он так и сказал Аксинье: «Я жду».
На второй вечер, когда солнце уже садилось за ольшаник и Аксинья ставила последнюю копну, Ванятка вдруг вскочил с крыльца.
— Тёть Аксинь. Мамка.
Аксинья разогнулась, утёрла лоб. Через два огорода, на крыльце Семёнова дома, стояла Дарья. В серой кофте, в которой уезжала. Стояла и держалась за столбик, как держатся, когда долго ехали и ноги затекли. Лицо на таком расстоянии было не разглядеть, но Аксинья узнала бы её по тому, как она стоит, хоть за версту.
— Слава тебе, Господи, — сказала Аксинья и перекрестилась. — Обошлось.
Быстро, подумала она. Но третьи роды бывают и быстрые, а дорога в район накатанная, попутка могла подвернуться. И мальчишки уже бежали к плетню.
— Стойте. Скажите мамке, тётка Аксинья сено довершит и зайдёт. Молока принесу. Слышите?
Провожать их она не пошла. До Семёнова дома было сорок шагов, туча стояла над самой деревней, и ей оставалось три вилы до конца. Потом она будет вспоминать эти три вилы всю оставшуюся жизнь.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
