Человек в сером плаще
Глебу Аркадьевичу Сомову шёл шестьдесят восьмой год, и примерно с шестидесяти ему казалось, что весь мир сделан из пластика.
Устрицы, которые ему привозили самолётом из Бретани, были на вкус как пластик. Мраморная говядина — тоже. Даже вино, бутылку которого он однажды взял на аукционе по цене хорошей квартиры в Химках, отдавало чем-то ненастоящим.
Пластиковыми были улыбки гостей на его днях рождения. Пластиковым, ровным и глянцевым, как на рекламном щите, было синее море под окнами виллы. Пластиком блестели глаза очередной красивой молодой женщины, которая изо всех сил старалась ему понравиться и у которой это плохо получалось. Все они даже улыбались одинаково. Глеб Аркадьевич давно научился различать, кто из них хочет квартиру, кто машину, а кто просто удачно выйти замуж. Но это уже не имело значения.
Он перепробовал всё, что продаётся. А продаётся, как он выяснил к шестидесяти, почти всё. Его холдинг строил порты, мосты и торговые центры от Калининграда до Владивостока.
У него было два развода, ни одного ребёнка и ни одного человека, который позвонил бы ему просто так, без дела. Зато были охрана, шофёр, повар, личный врач и даже личный астролог.
Астролога он держал из чистого любопытства и ни разу не послушал. Тот приносил какие-то распечатки, рассказывал про Сатурн и ретроградный Меркурий, а Глеб Аркадьевич кивал и поступал по-своему. У него было всё. Кроме одного. Он больше ничему не радовался.
Однажды повар приготовил ему ужин из семи блюд. Глеб Аркадьевич попробовал первое, отодвинул тарелку и попросил чёрного хлеба.
— Какого именно, Глеб Аркадьевич? Бородинского? Ржаного на закваске? У нас есть хлеб из французской пекарни…
— Обыкновенного, Паша. Как раньше в магазине продавали.
— С солью?
— С солью.
Повар принёс свежий ржаной хлеб, нарезал тонкими ломтиками, красиво разложил на тарелке. Глеб Аркадьевич взял кусочек, посолил, пожевал. И ничего не почувствовал.
— Не тот? — осторожно спросил повар.
— Не тот, Паша. Совсем не тот.
✦ ✦ ✦
Глеб Аркадьевич сам не мог объяснить, что именно не так. А по ночам ему снился Сулож. Маленький город на Волге. Станкостроительный завод имени Калинина. Общежитие на Заводской улице. Комната на двоих с Колькой Жуковым. И лето тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года.
Ему двадцать пять. Он молодой инженер с красным дипломом, и у него ничего не болит. Совсем ничего, он даже не знает, где у человека находятся колени.
У гастронома стоит жёлтая бочка с квасом. Маленькая кружка — три копейки, большая — шесть. В горсаду по вечерам играет музыка. Из старых динамиков хрипит Пугачёва. Над танцплощадкой кружится мошкара.
А в заводской библиотеке работает Вера Лаптева. Девушка с тёмными волосами, смешной привычкой морщить нос, когда сердится, и глазами, в которых Глеб однажды чуть не утонул. Вера носила платье в мелкий белый горошек. На локте у платья была маленькая, едва заметная штопка.
И смеялась она так, что Глеб забывал, о чём собирался говорить. Ничего прекраснее этого смеха он за всю жизнь не слышал. Даже теперь, сорок два года спустя, он мог вспомнить его совершенно отчётливо. Всё остальное потускнело. А Вера — нет.
✦ ✦ ✦
В восемьдесят пятом ему подвернулось место в Москве, в министерстве. Через одного полезного человека. Он собирался ехать на месяц-другой. Осмотреться, закрепиться, а потом забрать Веру. Во всяком случае, именно так он ей говорил.
Она провожала его на вокзале. Шёл дождь.
— Глеб, останься, — попросила Вера.
— Верочка, ну что ты. Это же Москва! Ты понимаешь, какой шанс?
— Понимаю.
— Я устроюсь, сниму квартиру. Ты приедешь.
— А если не приеду?
— Почему не приедешь?
Она пожала плечами.
— Не знаю. Может, ты не позовёшь.
— Глупости какие. Я тебе напишу.
— Правда?
— Обязательно.
Он написал два раза. Потом замотался, и стало не до писем, а потом стало не до чего, кроме денег. А потом Вера как-то незаметно превратилась в воспоминание.
В Сулож он больше не возвращался ни разу. Только года три назад случайно узнал из отчёта, что завод имени Калинина давно снесли, а на его месте стоит торговый центр. Построила его дочерняя компания собственного холдинга Глеба Аркадьевича. Он прочитал это, посмеялся и почувствовал, что даже смех у него пластмассовый.
Потом он долго смотрел на фотографию нового здания. На том месте, где когда-то проходная гудела по утрам и рабочие торопились на смену, теперь светилась вывеска магазина бытовой техники. Он хотел спросить, что стало с общежитием на Заводской. И не спросил.
✦ ✦ ✦
Свет погас в половине третьего ночи. Сразу во всём доме. Погасли лампы в парке, фонари на подъездной дороге, подсветка у бассейна. Резервный генератор, который обслуживали два инженера и который включался за четыре секунды, не включился вообще. Глеб Аркадьевич сидел в темноте, в кабинете. Перед ним стоял нетронутый бокал коньяка.
— Чёрт бы вас побрал, — пробормотал он, имея в виду инженеров.
— Зря вы так, — отозвались из темноты. — Мы люди обидчивые.
Глеб Аркадьевич замер.
— Кто здесь?
— Зажгите свечку. Так нам обоим будет удобнее.
На столе стоял старый бронзовый подсвечник. Глеб нащупал зажигалку, щёлкнул и поднёс огонёк к свече. В его кресле у камина сидел человек.
Обычный человек лет шестидесяти, в сером плаще. Такие плащи носили участковые инспекторы и бухгалтеры районных контор во времена молодости Глеба. На коленях у незнакомца лежал потёртый портфель из коричневой кожи. Лицо было настолько непримечательное, что, отвернувшись, его невозможно было бы вспомнить. Только глаза запоминались. Серые, спокойные. И огонёк свечи в них почему-то не отражался.
Но самым удивительным был вовсе не незнакомец. На книжной полке сидело что-то мохнатое, размером с крупного хорька, с рыжеватым клоком шерсти на загривке и маленькими, почти человеческими ручками. Существо держало прижизненное издание «Мёртвых душ» и с явным удовольствием жевало корешок.
В холодном камине сидело на корточках второе. Толстенькое, лохматое, с печальной мордочкой пожилого чиновника. Оно протягивало лапки к золе, и зола под ними начинала тихонько тлеть.
— Шмыга, — сказал человек в плаще, не оборачиваясь, — положи Гоголя на место. Николай Васильевич нам ещё пригодится.
Хорёк с сожалением выплюнул кусочек переплёта.
Глеб Аркадьевич был человеком, который в девяносто третьем году вёл переговоры с людьми, державшими на столе боевую гранату. Он не закричал и не перекрестился. Но руку под стол опустил, туда, где находилась тревожная кнопка.
— Не трудитесь, — заметил гость. — Охрана спит. Служба безопасности тоже. Проснутся здоровыми, не переживайте.
— Кто вы такой?
— Сидор Карпович. Для вас, во всяком случае. Имён у меня много, это одно из удобных. А это мои помощники, Шмыга и Ворох. Они тут для оформления.
Существо, что сидело в камине, кивнуло с достоинством пожилого делопроизводителя.
— Как вошли?
— Через дверь, голубчик. Через дверь. Вы же сами только что чёрта поминали. Мы на такие обращения иногда откликаемся.
Глеб Аркадьевич посмотрел на него. Потом на хорька. Потом снова на него.
— Я сплю?
— Проверить хотите?
— Хочу.
— Шмыга, ущипни хозяина. Только прилично!
Мохнатое создание соскочило с полки, подбежало к Глебу Аркадьевичу и с неожиданной силой ущипнуло его за лодыжку.
— Ах ты зараза!
Шмыга одним прыжком вернулся на полку.
— Убедились? — спросил Сидор Карпович.
Глеб поморщился.
— Допустим. Чего вам надо?
— Вот вы всегда так, Глеб Аркадьевич. Сразу к делу. Ни чаю предложить, ни спросить, как живём.
— Чаю хотите?
— Нет, спасибо. У вас чай невкусный.
Глеб хотел возразить, но почему-то промолчал.
— Я пришёл по делу, — продолжал незнакомец. — Вы, Глеб Аркадьевич, уже лет восемь каждую ночь думаете об одном и том же. Думаете громко. У нас такое слышно.
— О чём же я думаю?
— О Суложе. О лете восемьдесят четвёртого. О квасе по три копейки. О девушке в платье в горошек.
Глеб почувствовал, как похолодели пальцы.
— Откуда вы знаете про Веру?
— Голубчик, да я про вас много чего знаю. Хотите, напомню?
Сидор Карпович устроился поудобнее.
— Двадцать третье июня тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, горсад, без четверти одиннадцать вечера, скамейка за летней эстрадой, третья слева, со сломанной доской. Вы сидите рядом с Верочкой и никак не решаетесь её поцеловать.
Глеб молчал.
— А потом вы ей сказали, что у неё глаза, как вода в Волге перед грозой. Вы сочиняли эту красивую фразу два дня. А она посмотрела на вас и сказала: «Сомов, ты дурак».
Сидор Карпович улыбнулся.
— И это были лучшие слова, какие вам вообще говорили за всю вашу жизнь. Вы до сих пор так считаете.
Об этой скамейке не знал никто. Ни одна живая душа. Вера, может быть, давно забыла. А он помнил даже сломанную доску, которая впивалась ему в бедро, пока он сидел и боялся пошевелиться.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
