⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
Ярмарка
Он ждал её за возами с мукой — там, где начиналась боковая улочка и где от лошадей пахло так густо, что запах стоял стеной, и за этой стеной можно было спрятаться от всего города. Ярмарка гудела на площади: крики торговцев, скрип телег, мычание скотины, привязанной к столбам, — и над всем этим плыл запах жареных колбасок с лотка, от которого у Берты каждый раз сводило живот, потому что колбаски были дорогие и она никогда их не покупала.
Берта увидела его издалека — по росту, по тому, как он стоял, засунув руки в карманы и чуть наклонив голову влево, как делал всегда, когда ждал и нервничал, — и внутри у неё что-то дёрнулось, как дёргается рыба на леске: больно и радостно одновременно.
Четвёртый год. Четвёртая осенняя ярмарка, на которую Янис привозил муку и которую Берта ждала, как ждут единственный праздник в году. Она отпросилась у Гертруды — нужно на рынок, госпожа, масло подорожало, лучше взять сейчас, — и Гертруда кивнула и улыбнулась, потому что Берте она верила во всём, даже в ценах на масло, даже в том, что Берта возвращается с рынка раскрасневшаяся от мороза, а не от чего-то другого.
Янис был другим. Берта поняла это сразу — по лицу, по рукам, которые он не вытащил из карманов, когда она подошла, а обычно вытаскивал, обычно сразу брал за плечи, тяжело, надёжно, и от его ладоней пахло мукой и деревом. Сейчас — нет. Руки в карманах, голова наклонена, скулы сжаты. Он похудел за эти месяцы, и от этого руки казались ещё больше, ещё тяжелее — мельничные руки, которые сегодня не обнимали.
— Отец нашёл мне невесту, — сказал он.
Берта стояла, прислонившись спиной к стене амбара. Не шевелилась. За стеной шумела ярмарка, кто-то засмеялся, лошадь фыркнула, и всё это было очень далеко — как бывает далеко всё, что не имеет значения.
— Отец нашёл девушку. Мельникова дочь из Митавы. Приданое — двести талеров и жернова. Говорит: если не женюсь до Михайлова дня — лишит наследства. Мельницу отдаст младшему. Он это сделает, Берта. Ты знаешь, что сделает.
Берта молчала. Смотрела на него. Лицо спокойное, светлые глаза — те самые, которые люди принимали за что угодно, кроме того, чем они были на самом деле.
— Я четыре года жду, — сказал Янис. — Четыре. Ты говорила — год. Потом два. Потом ещё подожди. Я ждал, Берта. Но до Михайлова дня — два месяца. Если ничего не изменится — я женюсь. Не потому что хочу. Потому что мельница — это всё, что у меня есть.
Он говорил тихо, не от страха — от боли. Голос у него стал другим, тусклым, как стирается голос у людей, которые слишком долго говорили одно и то же и устали от собственных слов.
Берта молчала. Она считала. Не деньги — она знала, сколько их: мало. Недостаточно, чтобы начать дело, купить дом, обеспечить жизнь. Достаточно, чтобы протянуть полгода, может год, а потом — снова нищета, снова чужой хлеб, снова голод. Она знала, как это выглядит. Она это прожила. Она вспомнила запах хутора — навоз, дым, кислое тесто, — и запах камфоры в доме Тидеманов, и склянки на полках, и серебряные ложки, и корабль Дитриха, и склады с льном, и поместье за городом с коровами и лошадьми. Она считала не деньги. Она считала людей — тех, кто стоял между ней и этим домом.
Их было трое. Женщина в кресле, которая называла её дочкой. Мальчик с расписной кружкой, который читал ей про моряков. И мужчина, который приходил к ней в каморку и оставлял монету на столике.
Трое.
Берта стояла и молчала. За спиной шумела ярмарка. Лошадь переступила копытами, звякнул колокольчик на упряжи. Пахло навозом и мукой — мукой от Яниса, от его рук, от его карманов, от всей его жизни, которая была мельницей и ожиданием.
Янис смотрел на неё, и в его взгляде было то, что она видела впервые: не просьба, а край. За этим краем — ничего. Либо она решает сейчас, либо он уходит.
Берта прикусила нижнюю губу. Прищурилась. Пальцы левой руки медленно сжались в кулак — и разжались.
— Достань мне крысиного яда, — сказала она.
Янис посмотрел на неё. Долго. Не с ужасом — с изумлением. Как смотрят на человека, которого знали много лет и вдруг видят впервые.
— Зачем? — спросил он, хотя уже понимал зачем.
— Достань, — повторила Берта. — И больше ни о чём не спрашивай.
✦ ✦ ✦
У мельников мышьяка всегда хватало — крысиный яд для амбаров. Белый порошок, мелкий, без вкуса, без запаха. В начале восемнадцатого века медицина не умела распознавать признаки отравления этим веществом. Симптомы — тошнота, слабость, выпадение волос, отёки — совпадали с десятком других болезней, и ни один врач в прибалтийском городке не стал бы искать другого объяснения.
Янис привёз его на следующую ярмарку. Небольшой свёрток, завёрнутый в тряпицу. Передал молча, не глядя в глаза. Берта взяла — спокойно, как берут фунт муки или кусок мыла, — спрятала под передник и ушла. Янис смотрел ей вслед. Он знал, зачем ей яд. Не спросил подробностей — но знал. И промолчал.
Дома, вечером, когда Гертруда уже спала в своём кресле, а Дитрих ушёл в спальню, Берта пересыпала порошок в жестяную коробочку из-под мятных леденцов — ту самую, которую Гертруда подарила ей на Рождество, в первый год, сказав хриплым голосом: «Возьми, Töchterchen, от мяты зубы крепче.» Коробочка встала на полку, среди десятка похожих, между мятными каплями и порошком от головной боли. Никому не пришло бы в голову её открывать.
✦ ✦ ✦
Она начала в феврале.
Бульон — говяжий, жирный, с луком, который Гертруда любила, — варила Берта, и подавала Берта, и ложку подносила ко рту хозяйки тоже Берта, потому что руки у Гертруды к тому времени тряслись так, что она проливала половину. Каждое утро Берта входила в гостиную, ставила поднос на столик рядом с креслом, улыбалась и говорила: «Доброе утро, госпожа.» Гертруда улыбалась в ответ. Берта подносила ложку — осторожно, неторопливо, придерживая снизу ладонью. Кристаллик на кончике ножа — один, не больше. Через день — ещё один.
К марту у Гертруды участились боли в животе. Доктор Краузе пришёл, пощупал живот, покачал головой и прописал касторовое масло. К апрелю начали выпадать волосы — клочьями, на подушке, на спинке кресла, на вытертом бархате подлокотников. Доктор Краузе сказал: нервы, возраст, ожирение, малоподвижный образ жизни. Прописал настойку. К маю ноги отекли так, что Гертруда перестала вставать совсем — даже до горшка не доходила, и Берта выносила его дважды в день, и каждый раз Гертруда говорила: «Прости, Töchterchen, я совсем никуда не гожусь.» К июлю появилась рвота. К августу — онемение в пальцах. Доктор Краузе прописал дигиталис.
Настойку дигиталиса подавала Берта.
Касторовое масло подавала Берта.
Бульон подавала Берта.
В каждое — кристаллик на кончике ножа. Белый, мелкий, неотличимый от той сахарной пудры, которую Гертруда любила сыпать в чай. По зёрнышку, по крупинке, день за днём, неделю за неделей. Восемь месяцев. Берта ни разу не дрогнула, ни разу не ошиблась, ни разу не положила больше или меньше. Она была терпелива — этому научил голод.
Гертруда худела, бледнела, слабела. Боли в животе стали постоянными — она морщилась, прижимала ладонь к животу, говорила: «Ничего, Töchterchen, пройдёт.» Не проходило. Волосы поредели так, что сквозь них просвечивала кожа — и Берта, расчёсывая её по утрам, видела, как зубцы гребня выходят с целыми прядями, и убирала их в карман передника, чтобы хозяйка не заметила.
В сентябре Гертруда сказала: «Я, наверное, скоро умру, Töchterchen. Не плачь. Ты хорошая девочка.» Берта поправила ей подушку и подала настойку. Голос ровный, руки спокойные. Ни одна капля не упала мимо.
В октябре Гертруда умерла. Тихо, во сне, в своём кресле, обложенная подушками и склянками. Доктор Краузе приехал через час, осмотрел тело, подписал заключение — «отёк лёгких на фоне хронического расстройства пищеварения» — получил свои два талера и уехал.
✦ ✦ ✦
Похоронили Гертруду на лютеранском кладбище, у стены кирхи, рядом с могилой её матери, на которой буквы уже стёрлись от дождей. Дитрих плакал — стоял у могилы в чёрном сюртуке, сморкался в платок, и плечи у него тряслись. Он любил жену — не той любовью, от которой не спят по ночам, а той, от которой привыкают, как привыкают к стене за спиной: не замечают, пока не рухнет. Стена рухнула — и Дитрих стоял посреди сквозняка и не знал, куда от него деться.
Рядом стоял Карл — худой, серый от кашля, в чёрном сюртуке, из которого торчали тонкие запястья с голубыми венами. Он не плакал. Стоял прямо, как умел, и смотрел на гроб, и кашлял — тихо, в кулак, стараясь не шуметь, потому что на похоронах не положено шуметь.
Доктор Краузе стоял чуть поодаль, в старой шляпе с жирным пятном на полях, и смотрел на гроб с тем выражением профессионального сочувствия, которое он надевал вместе со шляпой и снимал вместе с нею. Пастор прочёл молитву. Гроб опустили. Земля застучала по крышке — глухо, мёрзло, как стучит в прибалтийском октябре.
Берта стояла рядом с Дитрихом и тоже плакала — и слёзы её были настоящими.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
