⏮️ Начало рассказа читать здесь:
Через три дня он вернулся. Глаша топила печь, и услышала — стучат. Не в окно, как обычно стучали соседи. В дверь. Тихо так, будто стесняясь.
Она открыла. На крыльце стоял Тихон.
Та же шинель. Та же шапка. Тот же мешок за плечом, который она ему собирала в августе сорок первого, своими руками — с сухарями, с салом, с шерстяными носками. Лицо его было такое же, как она помнила. Только бледное. И худой. И небритый.
Глаша смотрела на него и не могла пошевелиться. Внутри у неё стало горячо, как будто кипяток разлили. Она хотела крикнуть — не получилось. Хотела броситься к нему — ноги не пошли.
Тихон стоял на пороге и не входил. Он смотрел на неё спокойно, без улыбки, и ждал.
Потом сказал:
— Глаш, пусти. Войти можно?
Голос был его. Чуть глуше, как будто простыл, но его.
И тут она опомнилась, схватила его за рукав и втащила в избу.
✦ ✦ ✦
Он сел за стол. Сел и сидел, не двигаясь, пока она хлопотала — собирала на стол, грела щи, резала хлеб. Руки у неё тряслись, она два раза роняла нож. Говорить ничего не могла — только смотрела на него и плакала, и снова смотрела.
Он ел молча. Ел медленно, как голодный, но не жадно. Подобрал хлебом всё со дна миски. И потом сказал:
— Спасибо.
И посмотрел на неё.
Тут Глаша наконец заговорила. Стала спрашивать — где был, как добрался, почему не писал, почему «пропал без вести», когда живой. Он отвечал коротко. Был в плену. Бежал. Пробирался долго. Документов нет. Идти в военкомат не может — посадят как изменника. Будет жить у неё тихо, никому не показываться. Когда время пройдёт — что-нибудь придумают.
Глаша слушала и кивала. Всё это было разумно. Всё сходилось. Многие так возвращались тогда — Глаша слышала. Один в Бугрове так вернулся, прятался на сеновале, пока сосед не донёс.
Только одно её царапнуло. Она спросила:
— Сыночек-то наш помер. Тиша.
Он посмотрел на неё.
И повторил:
— Помер.
Но в глазах у него ничего не дрогнуло. Ни боли, ни вопроса — как помер, почему помер. Ничего.
Глаша подумала: устал. И не стала про Тишу больше говорить.
✦ ✦ ✦
Он прожил у неё всю зиму и всю весну. Никуда не выходил, окна всегда были занавешены. Соседи ничего не знали. Я не знала тоже — мы тогда жили через два дома, и Глаша к нам перестала ходить ещё после смерти Тиши, замкнулась.
Но я заметила, что с ней что-то происходит.
Она расцвела.
Это слово точное — расцвела. Щёки порозовели, в глазах появился блеск, она снова начала петь — тихо, для себя, когда шла за водой. Раньше ходила сгорбленная, теперь — прямо. Бабы в деревне заметили, начали шептаться: завела кого-то, наверное. С агрономом, говорили. Или с тем, который из района приезжал по заготовкам. Глаша не отвечала, только улыбалась.
И вот тут я ей позавидовала. Стыдно сейчас, а тогда позавидовала. Подумала: как же так — у неё мужа убили, ребёнка похоронила, а она цветёт, как будто горя не было. А у меня никого нет. И мне стало обидно, что у неё свой какой-то секрет, а мне она не говорит.
И я стала за ней следить.
✦ ✦ ✦
Первый раз я заглянула к ней в окно в марте. Был вечер, темнело рано. В окне горел свет — слабый, керосиновый. Я подошла со стороны огорода, где у неё одна занавеска не сходилась, и заглянула в щель.
Они сидели за столом. Глаша и мужчина в гимнастёрке. Я видела его со спины — широкие плечи, тёмные волосы. Глаша смотрела на него, подперев щёку рукой, и что-то говорила — я не слышала что. Лицо у неё было такое счастливое, какого я раньше не видела никогда.
Я постояла, посмотрела и ушла. Решила: пусть. Раз ей хорошо — пусть.
Но потом меня снова потянуло. И я пришла ещё раз, в апреле. И ещё. И вот на третий раз я увидела то, чего лучше бы не видела.
✦ ✦ ✦
Это было в конце апреля, перед Пасхой. Полная луна. Я подкралась к окну поздно, часов в одиннадцать. Думала, спят уже. Хотела только убедиться, что он у неё, что мне не показалось.
В избе горел свет. Они не спали. Сидели за столом друг напротив друга. Глаша спиной ко мне, он — лицом. Довольно близко от окна.
И вот тут я его наконец увидела.
Лицо было Тихоново. Я Тихона знала — он бывал у нас, балагурил с моим отцом. Лицо то же самое. Те же скулы, тот же нос, тот же шрам на подбородке от детского падения, про который Глаша мне когда-то рассказывала, смеясь.
Но глаза.
Глаза были не его. Чужие
Я не знаю, как это объяснить. Как у рыбы, когда она уже неживая, но остывшая.
И ещё — он не моргал. Я стояла и смотрела минуту, две, три. Он ни разу не моргнул.
А Глаша этого не замечала.
Она ему что-то рассказывала, наклонившись вперёд, и улыбалась. А он смотрел на неё этими глазами, в которых ничего не было, и тоже улыбался, а глаза не двигались.
Я отползла от окна и побежала домой. Прибежала, забилась под одеяло и пролежала так до утра, не сомкнув глаз.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
