Пелагея узнавала смерть по запаху. У каждого человека он свой — кисловатый, сладкий, тяжёлый, — но суть одна. Когда к ней приходил больной и от него пахло так, как не должно пахнуть от живого, Пелагея молча доставала из шкафчика бутылку самогона, наливала два стакана и говорила: «Давай-ка выпьем, мил человек. А потом поговорим».
Говорить после этого, как правило, было не о чем. Человек и сам всё понимал по её лицу.
Но сегодня запах шёл не от больного. Сегодня он шёл от письма, которое лежало на кухонном столе. Обыкновенный конверт, белый, с маркой, с обратным адресом, написанным знакомым кривоватым почерком сына. Запах был слабый, едва уловимый — не смерть, нет. Что-то другое. Что-то, от чего у Пелагеи, женщины, которая за сорок лет практики ничего не боялась, похолодели пальцы.
Она отложила конверт и подошла к окну. За окном стоял октябрь. Мокрый, чёрный, с голыми деревьями и воронами на проводах. Городок Заречный — три бывшие деревни, слепленные в одно целое указом какого-то чиновника — доживал последние тёплые дни. Скоро ударят морозы, и грязь на дорогах превратится в бурый лёд, и по этому льду побредут к ней, Пелагее, всё те же люди с всё теми же бедами: у кого спина, у кого муж, у кого дитя не спит по ночам и кричит так, будто видит что-то в углу за шкафом.
Она вернулась к столу и вскрыла конверт.
✦ ✦ ✦
Пелагея Ильинична Сазонова слыла в Заречном ведьмой, и это было чистой правдой. Не шарлатанкой, не знахаркой, не «бабкой, которая шепчет», а именно ведьмой — потомственной, в седьмом колене. Прабабка её, Аксинья, ходила босиком по углям и останавливала кровь наложением рук. Бабка Матрёна лечила скотину одним взглядом и, по слухам, однажды отвела от деревни грозу, стоя на холме с медным тазом в руках. Мать, Зинаида, была тише и незаметнее, но от этого не менее опасна. Она не лечила — она знала. Знала, кто умрёт, кто родит, кто сопьётся, а кто повесится. И никому об этом не говорила, потому что знание будущего — это не дар, а проклятие, и делиться им — множить зло.
Пелагея унаследовала от матери знание, а от бабки — силу. Редкое сочетание. Опасное. Она могла лечить и могла калечить. Могла видеть болезнь насквозь, как рентген, и могла навести такую порчу, что человек за месяц превращался в тень. Последнее она делала только дважды в жизни, и оба раза — заслуженно.
Первый раз — когда приезжий фермер забил до смерти собаку на глазах у детей, посмеиваясь и приговаривая, что «тварь бессловесная, не жалко». Пелагея на него даже не посмотрела. Просто прошла мимо, задев плечом. Через неделю у фермера начали гнить зубы. Через месяц — дёсны. Через три он уехал из Заречного, и больше его никто не видел.
Второй раз был хуже, и о нём Пелагея не рассказывала никому.
В остальном она жила тихо. Дом на окраине, огород, куры, коза Зинка, названная в честь покойной матери — не из сентиментальности, а потому что коза смотрела на мир с тем же выражением мрачного всеведения. Лечила местных за продукты и мелкие услуги: один мужик починил крышу, другой привёз дров, третий перекопал огород. С приезжих из области брала деньгами и не стеснялась.
— Ты, Ильинична, бессовестная, — сказала ей как-то соседка Валентина, единственный человек в Заречном, который разговаривал с Пелагеей без страха. — Три тысячи за банку отвара — это грабёж.
— Валя, — ответила Пелагея, помешивая что-то густое и зеленоватое в кастрюле, — ты знаешь, сколько невропатолог в областной поликлинике берёт за приём? Две с половиной. И толку от него, как от козла молока. А мой отвар за неделю на ноги ставит.
— Ну допустим. А за снятие порчи почему десять берёшь?
— Потому что накладывают бесплатно, а снимать — работа.
Валентина хмыкала, но спорить не решалась. И правильно делала.
✦ ✦ ✦
Одна беда была у Пелагеи Ильиничны, и беда эта не лечилась ни травами, ни заговорами, ни самогоном. Сын у неё родился. Мальчик. Единственный ребёнок — и мальчик.
Всякая ведьма рожает дочь. Так было, так есть, так должно быть. Сила передаётся по женской линии, от матери к дочери, через кровь и через слово. Мать кладёт руки на голову дочери, произносит то, что произносить положено, и сила переходит. Просто, как дыхание. Естественно, как смена времён года.
Сыну силу передать нельзя. Не «запрещено» — физически невозможно. Всё равно что пытаться налить воду в камень. Камень не виноват, что он камень, и сын не виноват, что он сын. Но от этого не легче.
Если ведьма умирает, не передав силу, — она умирает плохо. Очень плохо. Пелагея видела это однажды, в детстве. Дальняя родственница, троюродная тётка Глафира из Вологодской области, была бездетной. Когда пришёл её час, она кричала трое суток. Не от боли — от того, что сила, не находя выхода, рвала её изнутри, как зверь, запертый в горящем доме.
Маленькая Пелагея стояла за дверью и слушала этот крик. Потом дверь открылась, и восьмилетняя девочка увидела то, что лежало на кровати. Это уже не было похоже на человека. Это было похоже на скрюченное дерево, вывернутое бурей с корнем.
С тех пор Пелагея знала: она должна родить дочь.
Она не родила.
✦ ✦ ✦
Отца Филиппа — так она назвала сына — Пелагея не искала. Он нашёлся сам.
В ту осень ей стукнуло сорок пять, и сила внутри начала требовать продолжения — глухо, настойчиво, как зубная боль. Пелагея чувствовала: ещё пять-шесть лет, и тело откажет, и рожать будет поздно. Она уже почти смирилась с мыслью, что придётся ехать в область и искать там кого-нибудь подходящего, когда в октябре на трассе у Заречного перевернулся грузовик, и водителя с переломанными рёбрами принесли к ней, потому что до больницы было сто двадцать километров, а до Пелагеи — полтора.
Водителя звали Роман. Ему было двадцать семь, он перегонял технику из Новосибирска и на мокрой дороге не вписался в поворот. Пелагея вправила ему рёбра, напоила зельем от боли и уложила в горнице. Зелье было особое — не только от боли. Роман проспал двое суток, а когда проснулся, посмотрел на Пелагею так, словно она была единственной женщиной на земле. Этот взгляд продержался ровно неделю.
Потом действие зелья кончилось, парень сел за руль починенного грузовика и уехал, ни разу не обернувшись. А через девять месяцев Пелагея родила мальчика и назвала его Филиппом — в честь деда по материнской линии, который тоже, по семейному преданию, появился на свет при не совсем обычных обстоятельствах.
Когда акушерка сказала «мальчик», Пелагея не заплакала. Она лежала и смотрела в потолок, и лицо у неё было такое, что акушерка отступила на шаг и перекрестилась. Потом Пелагея протянула руки, взяла ребёнка и сказала тихо: «Ну, здравствуй, сынок. Будем жить как есть».
И они жили. Филипп рос мальчиком тихим, ласковым и странно красивым — от матери унаследовал тёмные глаза, от отца — рост и черты лица. Учился хорошо, не хулиганил, в драки не лез. В школе его не трогали, потому что все знали, чей он сын, и связываться с отпрыском ведьмы никому не хотелось. Но и друзей у него не было. Он привык к одиночеству, как привыкают к дождю в ноябре — не то, чтобы нравится, но терпимо.
После школы Пелагея отправила его в областной центр — учиться на инженера. Купила ему однушку в панельной пятиэтажке, обставила мебелью и сказала на прощание: «Учись. Живи. А как выучишься — жену ищи. Мне внучка нужна».
Филипп кивнул. Он знал, зачем матери внучка. И знал, что будет, если внучки не будет. Мать не рассказывала, но он видел, как она иногда просыпалась среди ночи, садилась на кровати и сидела, глядя в темноту, и губы у неё шевелились беззвучно. Он спрашивал: «Мам, ты чего?» Она отвечала: «Спи, Филя. Всё хорошо». Но он видел её глаза и понимал, что ничего хорошего нет.
⏭️ Часть 2 рассказа читать здесь:
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
