Несколько дней назад семья Игоря Савельева въехала в новый дом в престижном подмосковье. Ключи от собственной квартиры Игорь носил в кармане — доставал, вертел в пальцах, клал обратно. Не верилось. Не служебное, не тёщино. Своё.
Катерина возилась на кухне, гремела посудой. Дашка, семи лет, рисовала фломастерами прямо на подоконнике — Игорь видел и молчал: пусть, потом отмоем, сегодня можно всё. Никита, старший, четырнадцатилетний, торчал в телефоне и на семейный праздник реагировал с подростковым презрением.
Игорь смотрел на детей и вдруг поймал себя на странной мысли: а ведь мать его ни разу не видела внуков. Ни разу. Он нахмурился, пытаясь сообразить, когда вообще последний раз ей звонил. И не мог вспомнить.
После ужина Игорь рылся в коробках с вещами и наткнулся на старую записную книжку. Между страниц лежало письмо — единственное, которое он сохранил. Мать писала ему в армию длинные послания, а он рвал их, едва пробежав глазами. А некоторые даже не читал. Что там было интересного? Деревенские сплетни, жалобы на здоровье, приторные «сыночек, береги себя». Раздражало до зубовного скрежета.
Это письмо уцелело случайно. Развернул пожелтевший листок: «Здравствуй, Игорёк. Дошла до меня весть, что отец твой помер. Ты его и не помнишь, поди — ушёл он, когда тебе и трёх не было. Так и не захотел сына увидеть. Теперь вот думаю: увижу ли я тебя когда? Двадцать лет прошло, как проводила в армию. Береги себя, сынок». И внизу, детским почти почерком: «Сыну Игорю от мамы Зои».
Двадцать лет. Игорь сглотнул. С той последней встречи на вокзале, когда его провожали в армию. Мать плакала, совала ему в руки пакет с пирожками, а он нетерпеливо поглядывал на часы.
— Кать, мне надо съездить, — сказал он жене. — К матери.
— Сейчас? — Катерина даже рассмеялась. — У нас ремонт, денег в обрез, дети в новую школу не устроены…
— Чувство у меня нехорошее.
Катерина пожала плечами.
Дорога заняла двое суток — сначала поезд, потом автобус до райцентра, потом попутка. Посёлок встретил его тишиной и запустением. Половина домов стояла с заколоченными окнами. Магазин закрылся, клуб превратился в руины. Игорь шёл по пыльной улице и не узнавал ничего.
Родной дом осел на один бок, забор повалился, в огороде росла полынь. Игорь толкнул незапертую дверь, прошёл через сени и остановился на пороге комнаты.
— Есть кто? — голос предательски дрогнул.
— Есть, есть, — раздалось из угла. — Проходи, садись. Из собеса?
В комнате было сумрачно. Старушка сидела на кровати — крошечная, ссохшаяся. Посмотрела на него пустым взглядом. Игорь не сразу понял, что она слепа.
— Нет, я… — он запнулся. — Я сын ваш, Зоя Петровна.
— Сын? — она усмехнулась. — Нет у меня сына. Был когда-то. Пропал.
— Да вот же я! Игорь! Неужели не помните — в детстве я с крыши упал, голову поранил? Вы меня на санках в больницу везли, семь километров по морозу!
— Не помню, — равнодушно ответила старуха. — Сыновья — они матерей не бросают. На четверть века не бросают. Письма пишут. Хоть раз в год звонят. Внуков привозят показать. А кто бросает — тот не сын.
Игорь почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Ехал сюда — представлял себе совсем другое. Представлял, как расскажет матери про свою жизнь: похвалится, что выбился в люди, женился на дочке крупного чиновника, что дом в конце концов купил — и теперь не хуже других. Ждал восхищения, гордости в её глазах. Ждал, что она кинется ему на шею, будет плакать от счастья. Может, даже думал — она должна быть благодарна, что он вообще приехал.
А она его просто не узнала.
— Дров вам наколоть? — буркнул он, чтобы хоть что-то сказать.
— Наколи, коли охота. Чурки в сарае.
Он колол до вечера — яростно, зло, вымещая на берёзовых поленьях какую-то тёмную, неназванную обиду. Сложил дрова в сенях, растопил печь. Мать молча сварила кашу на двоих. Ели в тишине.
— Переночую у вас, — сказал Игорь. Не спросил — сообщил.
— Ночуй.
Ночью он лежал без сна на старом диване и думал о том, что напрасно приехал. Хотелось рассказать ей всё — и про работу, и про детей, и про дом. Но теперь он понимал, что рассказывать собирался не для неё — для себя. Чтобы она восхитилась, похвалила, признала его успех. Чтобы её одобрение смыло эти двадцать лет молчания.
Под утро он встал и вышел в горницу. Мать сидела в той же позе — словно и не ложилась.
— Я заберу вас к себе, — выпалил он. — Квартира большая, места хватит.
Она покачала головой.
— Не поеду. Мне здесь каждый угол знаком. Здесь помру.
— Как хотите.
Утром Игорь уходил быстрым шагом, не оглядываясь. Чем дальше от деревни, тем легче становилось на душе. «У каждого своя судьба, — успокаивал он себя. — Я предложил — она отказалась. Моя совесть чиста. Да и зачем она нам, старая и беспомощная. Даже хорошо, что отказалась. Как бы я её с тестем и тёщей знакомил? Вот бы людей насмешил».
Он не видел, как за его спиной открылась дверь. Как старуха — вовсе не слепая, с ясными, полными слёз глазами — подошла к окну и прижалась лбом к мутному стеклу. Как долго смотрела вслед удаляющейся фигуре, пока та не скрылась за поворотом.
— Вот и свиделись, сынок, — прошептала она. — Какой был, такой и остался. Думала, хоть прощения попросит. Хоть спросит, как я жила все эти годы. Хоть спросит — и всё.
Она отошла от окна и стала убирать со стола грязную посуду. Руки не дрожали. Она плакала давно, много лет назад, когда ещё ждала. Теперь слёз не было — только усталость и горькое, холодное понимание того, что некоторые встречи хуже разлук.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
