Валентина стояла на крыльце и смотрела, как медленно светлеет небо над дальним лесом. Мороз пощипывал щёки, но уходить в дом не хотелось. Дым из трубы поднимался ровным столбом — к ясной погоде. Где-то за околицей перекликались петухи, в соседнем дворе брякнуло ведро. Всё привычное, родное, своё. И подумать только — ведь едва не лишилась этого.
Три месяца в городе показались ей тремя годами. Сын Сергей звал ещё с осени: мол, что тебе одной мёрзнуть, приезжай, перезимуешь в тепле, с внуками повозишься. Она и поехала, дура старая. Поверила, что нужна, что ждут.
Поначалу всё шло гладко. Невестка улыбалась, внуки — Костик и Дашенька — липли к бабушке, просили сказку на ночь. Валентина и полы мыла, и борщи варила, и с детьми гуляла, пока родители на работе. Радовалась, что при деле. А потом стала замечать. То невестка вздохнёт демонстративно, когда свекровь включит телевизор не на тот канал. То бросит через плечо: «Опять ваши передачи про деревню». То по телефону с подругой разговорится, думая, что Валентина не слышит: «Сидит тут, места своего не знает. Приживалка, одно слово».
Приживалка. Это она-то, которая сорок лет на ферме отработала? Которая троих детей подняла, мужа схоронила, дом своими руками в порядке держит? Приживалка…
Сергей словно ослеп и оглох. А может, просто не хотел ссориться с женой. Валентина его понимала — жена ближе, с ней жить. Но когда сын завёл разговор о продаже дома, вот тут она по-настоящему испугалась.
«Зачем тебе эта развалюха, — говорил он, не глядя в глаза. — Крыша течёт, печку каждый год перекладывать надо. Продадим, деньги положим на книжку, будешь с нами жить постоянно».
С вами жить. В тесной двушке, где она спит на раскладушке в детской. Где каждый её вздох кому-то мешает. Где она чужая.
В ту ночь Валентина не спала до рассвета. Лежала, смотрела в потолок и думала о своём доме. О скрипучих половицах, которые помнят её шаги с молодости. О герани на подоконнике — как она там, не засохла ли? Соседка Тамара обещала поливать. О яблоне во дворе, что они с мужем Василием посадили, когда родился первенец. Яблоня давно переросла крышу, каждую осень с неё падают антоновки — кислые, духовитые.
Утром объявила:
«Еду домой».
Сергей взвился:
«Куда? В разгар зимы? Там замёрзнешь! И вообще, нам некогда тебя возить туда-сюда».
«Не вози. Сама доберусь».
Внутри у неё всё кипело. Так бы и высказала всё, что накопилось. Про невестку, про его слепоту, про эту проклятую «развалюху», которую он готов продать из-под живой матери. Но промолчала. Только хуже будет. Скажешь лишнее — потом не воротишь.
Добралась на перекладных. Автобус до райцентра, оттуда попутка до своего Покровского. Водитель, молодой парень, ещё и до калитки довёз, когда узнал, что одна едет. Хорошие люди не перевелись.
Дом встретил её холодом и запахом нежилого. Валентина первым делом затопила печь, потом обошла все комнаты. Трогала стены, гладила дверные косяки. Подошла к иконе в углу, поклонилась: «Спасибо, что дождался. Спасибо, что не продали».
Про «не продали» она тогда ещё не всё знала.
Соседки набежали в тот же вечер. Тамара, Зина, баба Шура с того конца улицы. Принесли кто пирогов, кто солёных огурцов. Расселись на кухне, чаёвничают, расспрашивают. Валентина отвечала уклончиво: соскучилась, мол, по дому, не привыкла к городу.
И тут Зина возьми да брякни:
«А мы-то думали, продаёшь! Сын твой приезжал с каким-то мужиком, дом показывал. Тот всё ходил, смотрел, крышу щупал. Говорят, с севера он, у Нины Плехановой остановился, дальний родственник ихний».
У Валентины сердце упало. Значит, Сергей уже и покупателя нашёл. За её спиной. Втихаря. Она только улыбнулась через силу:
«Думали, да раздумали. Не могу я без своего угла».
Проводила соседок — и села на лавку у печи. Долго сидела, глядя на огонь в топке. Значит, вот как. Родной сын. Единственный, между прочим, — дочери далеко, одна в Мурманске, другая в Калининграде, своих забот хватает. А сын, который рядом, который должен бы опорой быть, — продаёт её дом неизвестно кому.
Через два дня этот неизвестно кто сам явился.
Мужик как мужик. Лет шестидесяти, крепкий ещё, лицо обветренное, как у тех, кто много на холоде работал. Глаза серые, внимательные. Стоит у калитки, мнётся.
«Хозяйка, поговорить бы».
«Ну, говори».
«Тут такое дело… Я вашему сыну задаток оставил. А он теперь трубку не берёт».
Валентина за сердце схватилась.
«Я… я не знала, — выдавила она. — Он мне не говорил».
«Да вы не волнуйтесь так. Я подожду. Мне не к спеху».
Ушёл, а она ещё долго стояла посреди двора. Потом позвонила Сергею. Такого разговора у них сроду не было. Он оправдывался, мямлил, что думал — она обрадуется, что деньги случайно получились, что отдаст обязательно, вот только сейчас не может, потратили уже на ремонт машины…
«Потратили, — повторила Валентина. — Чужие деньги потратили. Мои деньги, считай. Моим домом торговали».
«Мам, ну что ты начинаешь…»
Она положила трубку. Отходила долго. Давление поднялось, пришлось таблетки глотать. К утру отпустило, заснула. А проснулась — глянула в окно и глазам не поверила.
Снег у ворот, который копился всю зиму, — убран. Дорожка к колодцу прочищена. И во дворе чисто. Кто-то ночью, пока она спала, перелопатил все сугробы.
Побежала к Тамаре:
«Твой, что ли, помог?»
«Да ты что! Мой с радикулитом лежит. Это тот, северный. С утра тут орудовал, я в окно видела. Лопата у него в руках так и мелькала».
Северный. Покупатель тот самый. Которому Сергей должен.
Валентина нашла его в магазине. Подошла прямо:
«Сколько за работу?»
Он улыбнулся. Улыбка у него оказалась хорошая, открытая.
«Нисколько. Вам снег чистить — надорвётесь. А я всё равно без дела сижу, скучно».
«Помощник выискался».
«Степан меня зовут».
«Валентина. Можно Валя».
Сама удивилась — зачем ему это сказала? Но он как-то так смотрел, что захотелось назваться по-простому.
Через неделю Степан снова появился у её ворот. С фанерным ящиком в руках.
«Принимай жильца».
В ящике лежал щенок — лохматый, ушастый, с умильной мордой. Увидел Валентину, захлопал хвостом.
«Это что такое?»
«Овчарка помесная. Три месяца. У Нины сука ощенилась, девать некуда. Подумал — вам пригодится. Дом сторожить».
Валентина взяла щенка на руки. Тёплый, юркий, лижет лицо горячим языком. Она вдруг всхлипнула — и сама от себя не ожидала. Есть теперь кого кормить. Есть для кого вставать по утрам.
«Тузиком назову. Был у нас Тузик, когда дети маленькие были. Умный был, всё понимал».
Степан кивнул серьёзно, будто это важное решение.
Нина, его родственница, тоже забежала — посмотреть, как щенок устроился. Посидела, почаёвничала, поболтала о том о сём. А под конец ввернула:
«Свояк-то мой дом присмотрел. Тот, что после Ефимыча остался, на краю села. Только он там на отшибе, неудобно. И Клавка к нему подбирается, не отстаёт. То пирогов принесёт, то в гости зовёт. Думала, клюнет — мужик же одинокий. А он молчит, будто не слышит».
Сказала — и ушла. А Валентину эти слова зацепили. Клавка, значит. Пироги носит. Ну и пусть носит. Какое ей дело?
Только весь вечер думала почему-то не о Клавке даже — о Степане. Как он снег чистил. Как щенка принёс. Как смотрел своими серыми глазами. Серьёзно так, внимательно. Будто видел в ней что-то, чего она сама в себе давно не замечала.
Через три дня он опять пришёл. С котёнком.
«Рыжие — на счастье».
Валентина рассмеялась:
«Ты что, решил мне весь зверинец устроить?»
«А чего? Дом без кошки — не дом. Мыши заведутся».
«Мышей у меня отродясь не было».
«Вот и не будет».
Она взяла котёнка, а Степану сунула конверт:
«Вот деньги. Сын переведёт, когда сможет. А пока — мои».
Он отвёл её руку:
«Не возьму».
«Как это — не возьму? Должница ходить не привыкла».
«А ты и не должница. Считай — задаток».
«Задаток? За что?»
Он помолчал. Потом сказал негромко:
«Дом Ефимыча мне без надобности. Далеко, один буду, зачем мне. А вот если бы… — он запнулся, — если бы хозяйка согласилась в придачу к дому, тогда другой разговор».
Валентина почувствовала, как горят щёки. Шестьдесят три года, а краснеет, как девчонка.
«Ну ты даёшь. Без году неделя знакомы, а уже сватаешься?»
«А чего тянуть? Мне шестьдесят один, некогда тянуть. Ты — женщина добрая, хозяйственная, с характером. Я — не пьющий, работящий, руки на месте. Чего порознь маяться?»
«Дай хоть подумать».
«Думай. Я подожду».
Ушёл, а она до ночи улыбалась. Кот на коленях мурлыкал, щенок сопел у печки. За окном падал мягкий снег.
Вот тебе и «нет худа без добра». Если бы невестка приняла её по-людски — сидела бы сейчас в тесной городской квартире, чужая среди своих. А теперь — дома. И не одна, может быть, будет. Если решится. Если разрешит себе.
Дети пусть живут, как знают. У них своя дорога. А у неё — своя. И крыша над головой — своя. Это главное.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
