⏮️ Предыдущие части рассказа читать здесь:
Болото открылось внезапно, как разинутый рот. Снег на его краю таял, обнажая чёрный мох и проплешины стоячей воды. Здесь, над топью, снег не держался — болото дышало теплом, мёртвым, гнилым, но теплом, и от его поверхности поднимался пар, в котором кружились снежинки.
Маленькая фигурка стояла у самой кромки Чёрного Ока. Неподвижная. На руках у неё по-прежнему был свёрток.
«Пожалуйста, — прохрипела Зинаида, падая на колени в мокрый мох. — Пожалуйста, отдай мне дочь. Я сделаю всё, что хочешь. Всё!»
Фигурка медленно повернулась.
И Зинаида увидела.
Это был не Митька.
То, что стояло перед ней, лишь издали походило на мальчика. Вблизи, в мертвенном зеленоватом свечении, исходившем от болотной воды, оно оказалось совсем другим.
Старуха. Высохшая, сморщенная, как забытое на чердаке яблоко. Кожа — серо-зелёная, в цвет тины, покрытая чем-то похожим на мелкую рыбью чешую. Вместо рук — тонкие узловатые ветви, гибкие и длинные, оплетённые нитями ряски. Вместо волос — космы бурых водорослей, свисавшие до самой земли, с которых стекала вода и падала в топь. Кап, кап, кап. Тот самый звук. Тот, что Зинаида слышала каждую ночь на протяжении этих страшных недель. Не мальчик. Никогда не мальчик. Вместо носа из сморщенного лица торчал тёмный сук, изогнутый, как клюв хищной птицы. А глаза — глаза были. Два зелёных огонька, горевших в глубоких провалах глазниц, — яркие, холодные, древние. Нечеловеческие. Те самые болотные огоньки, что она видела каждую ночь в кошмарах, принимая их за глаза мёртвого мальчика.
Болотница.
Старуха разинула рот — чёрную дыру без губ и зубов — и засмеялась. Смех был похож на бульканье воды в трясине: глухой, булькающий, идущий будто из-под земли.
Зинаида смотрела на свёрток в её руках-ветвях.
«Дочка моя… Отдай…»
Болотница склонила голову набок. Водоросли качнулись, и с них сорвались капли — кап, кап — ударились о воду. Зелёные огоньки вспыхнули ярче. Ветви-руки медленно разжались.
И болотница шагнула в Чёрное Око. Назад. Прямо в чёрную воду, не проваливаясь, а погружаясь медленно, как погружается брошенный в топь камень. Свёрток в розовом одеяле покачивался на её руках.
«Нет! — Зинаида вскочила и кинулась к воде. — Нет, нет, нет!»
Она не думала. Не рассуждала. Тело двигалось само, подчиняясь тому, что сильнее разума и сильнее страха, — материнскому инстинкту, слепому, яростному, не знающему преград. Тому самому, которого у неё не нашлось для чужого мальчика.
Она ступила в воду. Ледяная жижа обхватила щиколотки, колени, бёдра. Мох разъехался, и Зинаида провалилась по пояс. Дно уходило из-под ног, трясина тянула вниз, жадно, ненасытно. Но она продолжала тянуться к свёртку, который болотница держала на вытянутых ветвях, — близко, рукой подать, ещё чуть-чуть, ещё немного…
Пальцы схватили край одеяла. Зинаида рванула его на себя, прижала к груди. Развернула.
Внутри лежала головешка. Обугленная, мокрая, облепленная тиной и мхом. От неё шёл сладковатый запах гнили. Зинаида уставилась на неё, и до сознания медленно, как болотная вода по капле, дошло: обманули. Не было здесь Катеринки. Никогда не было. Был морок — наведённый, сплетённый из её собственного страха и материнской любви, единственного настоящего чувства, которое ещё оставалось в её выжженной душе.
Она подняла голову.
Болотница стояла прямо перед ней. Вплотную. Зелёные огоньки горели на расстоянии вытянутой руки. Мокрые водоросли касались лица Зинаиды, и от них несло могилой, стоячей водой и вечным холодом.
Тварь разинула чёрную пасть и произнесла голосом, от которого треснул бы камень, — утробным, хриплым, идущим из самых глубин земли:
«Я пришла за тобой. Добро пожаловать в ад».
И засмеялась. Хохот разнёсся над болотом, ударился о стволы деревьев, прокатился эхом и стих. Болотница растворилась в воздухе, как не бывало. Зелёные огоньки мигнули и погасли.
Зинаида осталась одна.
Чёрная вода стояла по грудь. Каждое движение тянуло глубже. Мох и ряска смыкались вокруг, обхватывая тело, как живые. Она попыталась выбраться — рванулась назад, к берегу, — но берег был далеко, а ноги увязли намертво, и трясина не отпускала.
«Помогите! — закричала Зинаида. — Кто-нибудь! Помогите!»
Голос её потонул в ночи. Снег падал на чёрную воду и таял. Ветер гнал позёмку по мху. Ни огонька, ни звука, ни живой души на много вёрст вокруг.
Вода поднялась до шеи. Зинаида запрокинула голову, хватая ртом воздух, и в последний миг увидела небо — тёмное, заваленное тучами, без единой звезды. И подумала — ясно, отчётливо, словно кто-то произнёс это прямо в её голове: «Вот так и Митенька. Вот так и он. Так же хватал воздух. Так же смотрел в небо. Только рядом стоял живой человек, который мог спасти и не спасти».
Это была последняя мысль.
Болото сглотнуло. Тяжело, сыто, как зверь, дождавшийся добычи. Ряска сомкнулась, и через минуту поверхность Чёрного Ока была гладкой и ровной, как непроливаемое зеркало.
Снег продолжал падать. Тихо. Бесшумно. Заметая следы.
✦ ✦ ✦
Степан вернулся под утро.
Дверь в избу была распахнута. На полу в сенях таял снег. Он прошёл внутрь, зажёг лампу и первым делом кинулся к дочке.
Катеринка лежала в своей кроватке, завёрнутая в розовое одеяльце с вышитыми зайцами. Спала крепко, посасывая кулачок. Здоровая, тёплая, живая.
Зинаиды в доме не было.
На столе стояла нетронутая кружка остывшего чая. На вешалке висел её платок, пальто, валенки стояли у порога. Она ушла босиком, в одной рубахе, в декабрьскую ночь. Ушла — и не вернулась.
Искали три дня. Собака взяла след от крыльца, довела до леса, до кромки болота. Дальше — ничего. Топь лежала под тонкой коркой льда, припорошённая снегом, мирная с виду, и ни один след не нарушал её белую гладь. Участковый составил протокол: «ушла из дома в неизвестном направлении, местонахождение не установлено». Дело закрыли.
В колхозе судачили недолго. Порешили единогласно: Зинаида тронулась умом. Не пережила гибели мальчонки, извелась от тоски и вины, с лица спала, ночами не спала, разговаривала сама с собой — все это видели. А в ту ночь помутился у бабы рассудок окончательно: вскочила, побежала искать Митьку на болоте, как уже бегала не раз во сне. Только на этот раз — наяву. И сгинула в топи, как и он. Жалели. Крестились. Качали головами. Потом забыли — жизнь в посёлке шла своим чередом, а чужое горе долго не помнится.
Одна лишь баба Нюра молчала и ни с кем своим мнением не делилась. А когда пересуды стихли, подошла к Степану, который стоял во дворе, держа дочку на руках, и сказала негромко:
«Ты, Стёпа, девочку береги. И в сторону болота больше не ходи. Топь своё взяла. А сына твоего… Сына она давно уж отпустила. Он на том свете с матерью, ему там покойно. Ты за него не тревожься».
Степан посмотрел на старуху долгим, пустым взглядом. Кивнул. Прижал дочку к себе и ушёл в дом.
Больше он к болоту не ходил. Никогда.
✦ ✦ ✦
А над Чёрным Оком с тех пор стал появляться огонёк. Маленький, зеленоватый, мерцающий в тумане. Он плавал над водой бесшумно, то разгораясь, то затухая, как дыхание спящего зверя. Местные обходили то место стороной и детям наказывали строго: не подходи к Чёрному Оку, не зови, не откликайся, если позовут.
А старики говорили: болотница стережёт. Сидит на дне, среди гнилых коряг, перебирает свои сокровища — души тех, кого заманила. И если прислушаться в тихую ночь, когда ветер стихает и туман ложится на мох, можно услышать, как из глубины доносится тихий булькающий смех.
И капли.
Кап, кап, кап.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
