В селе Кривоглазово ежегодная Благовещенская ярмарка — событие грандиозное. Съезжается весь уезд: мёд, валенки, пироги с капустой, а бабка Матрёна из-под полы — «лечебная настойка», от которой дед Игнат в прошлом году видел ангелов на колокольне, а в позапрошлом — беседовал с покойной тёщей и даже помирился с ней.
В субботу, накануне ярмарки, на площади появился новый лоток. Аккуратный, с белой скатертью, с надписью на фанерке: «Свечи от Парфёна — дёшево, честно, с душой!». За прилавком стоял приветливый господин в красной рубахе, картузе и при галстуке-бабочке. Улыбался так, что хотелось немедленно что-нибудь у него купить.
Свечи у него были загляденье: чистый воск, медовый дух, горят ровно — и стоят втрое дешевле церковных. Народ повалил валом. К вечеру субботы полсела закупилось у нового торговца. Баба Нюра взяла дюжину. Дед Игнат — две дюжины, «про запас и на помин». Даже дьякон Фёдор, стыдливо натянув шапку на нос, купил три штуки.
Отец Василий, занятый подготовкой к воскресной службе, о новом торговце не знал. Ровно до утра.
✦ ✦ ✦
В воскресенье храм был набит битком — на Благовещение народу всегда много. Отец Василий окинул взглядом подсвечники и удивился: свечей горело втрое больше обычного, и все как на подбор — ровные, медового цвета, красивые. «Благолепие», — подумал батюшка и начал службу.
Первые двадцать минут всё шло хорошо. А потом началось.
Сперва захихикала баба Нюра. Тихо, в кулак, посреди «Символа веры». За ней прыснула её соседка Клавдия. Потом — Клавдиина внучка, которая вообще-то стояла со скорбным лицом и молилась за тройку по математике. Хихиканье покатилось по храму, как икота по пивной.
— Тише! — шикнул дьякон Фёдор и тут же сам фыркнул так, что чуть не уронил кадило.
Отец Василий нахмурился и продолжил службу. Но через пять минут ситуация ухудшилась. Дед Игнат, простоявший в этом храме сорок лет молча, вдруг повернулся к соседу и громко сказал:
— Петрович, а ведь это ты у меня в семьдесят восьмом году удочку спёр!
— Я?! — взвился Петрович. — Да это ты мою курицу в восьмидесятом сманил!
— Тихо! — рявкнул отец Василий.
Но тишины не получилось. По всему храму вспыхивали перебранки. Кто-то вспомнил старые обиды, кто-то — чужие долги. Баба Нюра объявила на весь храм, что Клавдия двадцать лет печёт пироги по её рецепту и выдаёт за свои. Клавдия в ответ сообщила, что Нюрин покойный муж ходил к ней за этими пирогами не только ради теста. Поднялся такой гвалт, что из-под купола посыпалась штукатурка.
А хор — хор вообще запел частушки. Такие, что даже бабка Матрёна, заглянувшая на шум, покраснела и перекрестилась.
Дьякон Фёдор, державшийся дольше всех, вдруг посреди ектеньи утробно икнул, а потом, покраснев до ушей, признался, что вчера съел просфоры, приготовленные к причастию. Все пять.
Отец Василий остановил службу. Оглядел бедлам, перевёл взгляд на подсвечники — на десятки незнакомых, медово-красивых свечей, горящих подозрительно ровным, чуть зеленоватым пламенем — и всё понял.
✦ ✦ ✦
Он вышел на площадь и без труда нашёл лоток — тот самый, с белой скатертью и фанеркой. За прилавком сидел на табуретке приветливый господин в красной рубахе и картузе, пил чай из блюдечка с таким невинным видом, будто не имел никакого отношения к тому, что в храме только что творилось. Отец Василий уже открыл рот, чтобы потребовать объяснений, — и осёкся.
Галстук-бабочка. Острые уши из-под картуза. И улыбка — вот эту улыбку он видел ровно год назад, в Великий пост, когда у него в келье из самовара вылез незваный гость и предложил сыграть в «дурака».
Чёрт тоже его узнал.
— Здравствуйте, батюшка! — обрадовался он. — Как служба? Народу, говорят, полный храм, а свечи-то мои как горят — загляденье, правда? Позвольте, кстати, наконец представиться — в прошлый раз не до того было. Парфён Лукич, к вашим услугам.
Отец Василий молча взял со стола свечу, понюхал и поставил обратно.
— Сера.
— Что, простите?
— Сера в воске, Парфён Лукич. Не много, но достаточно. Когда горит — выделяет… что? Бесстыдство? Свару? Дурь?
Чёрт отставил блюдечко.
— Батюшка, — сказал он с уважением, — а вы наблюдательный. Химию в семинарии преподавали?
— В семинарии, Парфён Лукич, преподавали отличать Божье от бесовского. Остальное — жизненный опыт. Что в воске?
Парфён Лукич помолчал, потом пожал плечами — чего уж теперь.
— Сера первого отжима. Натуральная, из наших месторождений. При горении в закрытом помещении вызывает… скажем так, временное снятие внутренних запретов. Человек говорит, что думает. Делает, что хочет. Чувствует, что чувствует. Ничего страшного, никакого вреда здоровью, — он поднял руки в жесте полной невинности. — Я же не зверь какой. Просто маленькое… оживление прихода.
— Оживление?! — отец Василий побагровел. — У меня дед Игнат с Петровичем чуть не подрались! Хор частушки запел! Фёдор при всех в краже просфор признался! А баба Нюра с Клавдией… — он осёкся. — Там такое было сказано, что я теперь до Пасхи отмаливать буду.
— Вот! — Парфён Лукич назидательно поднял палец. — Это, батюшка, и есть главное. Люди-то ведь не врали. Они правду сказали. Каждый — свою, давно наболевшую. Мои свечи просто… помогли.
— Помогли?! Это храм, а не кабинет психотерапевта!
— А какая разница? — чёрт склонил голову набок. — Туда и туда приходят с одним и тем же — с тем, что на душе. Только у психотерапевта дороже.
Отец Василий открыл рот, закрыл, снова открыл — и понял, что спорить с чёртом о природе исповеди посреди ярмарки, за прилавком со свечами — занятие настолько абсурдное, что впору самому хвататься за настойку Матрёны.
— Значит так, — сказал он. — Ты продал полсела свечей с адской серой. Люди ставят их в храме. И каждая свеча превращает молитву в балаган. Это не раскрепощение — это диверсия. И ты это знал.
Парфён Лукич допил чай, аккуратно поставил блюдечко на стол и впервые за весь разговор посмотрел священнику прямо в глаза:
— Конечно знал, батюшка. Я же чёрт. Вы что, забыли?
✦ ✦ ✦
Отец Василий вернулся в храм, погасил все до единой чужие свечи, проветрил помещение и объявил перерыв на полчаса. Народ, очухавшись, расходился красный и пристыженный. Дед Игнат и Петрович, не глядя друг на друга, торопливо шли в разные стороны. Баба Нюра с Клавдией не разговаривали. Дьякон Фёдор сидел в углу и тихо страдал.
Батюшка заперся в ризнице и думал.
Кропилом чёрта не возьмёшь — в прошлом году пробовал, тот только чихнул. Запретить торговлю на площади — не в его власти. Конфисковать свечи — так чёрт ещё привезёт. Нужно было ударить по-другому. Не по чёрту — по спросу.
Через двадцать минут дьякон Фёдор — красный, молчаливый, готовый на любое послушание, лишь бы загладить историю с просфорами — прибил у входа в храм самую широкую доску, на которой крупными буквами было выведено:
«Братья и сестры! Убедительная просьба покупать свечи только в храме! Свечи, купленные вне храма, не являются жертвой, угодной Богу».
Табличка провисела десять минут, прежде чем её заметили. А когда заметили — началось.
Первой прибежала баба Нюра. «Батюшка! Я вчера у того, с бабочкой, дюжину купила! Я их в храме ставила! Значит, мои молитвы не дошли?!» За ней — Клавдия: «А мои?!» За Клавдией — дед Игнат: «Я ж две дюжины взял, на помин матери!» За Игнатом — Петрович, забывший про удочку: «Батюшка, а можно переставить? Я сейчас ваших куплю!»
К полудню очередь в церковную лавку стояла до самого сапожника. Народ сметал свечи по церковной цене, не торгуясь. Кто-то брал по три, кто-то — по десять, «чтобы наверняка дошло». Дед Игнат купил три дюжины и поставил их все разом — за мать, за отца, за удочку и на всякий случай.
А у лотка Парфёна Лукича стоял ровно один покупатель — глухая бабка Матрёна, которая таблички не читала принципиально. Да и та пришла не за свечами, а предложить чёрту настойку в обмен на «эти ваши весёлые свечки — у меня от них зять с невесткой наконец помирились, хочу ещё».
✦ ✦ ✦
Парфён Лукич сидел за пустым прилавком и смотрел на очередь в церковную лавку. Отец Василий подошёл и встал рядом, сложив руки на груди.
— Значит, так, — сказал чёрт. — Одна табличка. Фанера и краска.
— Фанера и краска, — подтвердил отец Василий.
— Ни кропила, ни молитвы, ни экзорцизма. Одна табличка, и за полчаса — ни одного покупателя.
— Вера, Парфён Лукич, — сказал священник, и в голосе его не было ни злорадства, ни назидательности, — это такая штука, которую нельзя подмешать в воск. Можно только потерять. А люди… — он кивнул на очередь, — люди не хотят терять. Даже если не всегда понимают, во что верят.
Парфён Лукич молчал долго. Потом сложил скатерть, убрал фанерку и начал складывать непроданные свечи в саквояж.
— За триста лет, — сказал он, — меня гоняли крестом, огнём, святой водой, латынью и однажды — сапогом. Но чтобы фанеркой… — он покачал головой. — Это, батюшка, обидно.
— Обидно — это когда мой дьякон при всём приходе в просфорах кается, — парировал отец Василий. — А у тебя — рабочие издержки.
✦ ✦ ✦
Тут на площадь вышла матушка.
Народ расступился привычно. Жена отца Василия шла через ярмарку, как линкор на параде — вид у неё был торжественный и не предвещающий пощады. Парфён Лукич, увидев её, попытался накрыть саквояж скатертью и слиться с сапожным рядом, но не успел.
— Стоять, — сказала матушка.
Парфён Лукич встал.
— Ну здравствуй, голубчик. Я тебя помню. В прошлом году ты моему мужу в карты продул и мне за это мешок адских угольков притащил — в счёт долга какого-то вашего Степана, адского бухгалтера. Помнишь?
Парфён Лукич помнил. Слишком хорошо помнил. Тот мешок стоил ему отношений с половиной Преисподней: Степан, адский главбух, затаил обиду и при каждой встрече грозил «полной инвентаризацией нижних котлов».
— Так вот, — продолжила матушка. — Угольки были — чудо. Самовар за шесть секунд закипал, жар ровный, не чадят. Я к ним привыкла. Обычными теперь топить — как на телеге после «Мерседеса». Кончились. Нужны ещё. Два мешка, до воскресенья.
— Матушка, — Парфён Лукич прижал руки к груди, — это же адский антрацит, его на складе поштучно считают, за каждый уголёк — ведомость в трёх экземплярах…
— Мне до ваших ведомостей дела нет. Два мешка. Или я попрошу мужа читать за Степана сорокоуст. Ежедневно. С тропарями и кондаками.
— Только не сорокоуст! — взвыл Парфён Лукич. — Степану от последнего сорокоуста персональный котёл с джакузи отобрали и на общий барак перевели!
— Три мешка, — невозмутимо поправила матушка. — За моральный ущерб. У меня сегодня из-за твоих свечей полхрама друг другу в волосы вцепились.
— Три мешка — это грабёж!
Матушка подняла бровь. Парфён Лукич осёкся.
— Три мешка. Первосортный антрацит. До среды.
— До воскресенья, — отрезала матушка и ушла.
Парфён Лукич проводил её взглядом и повернулся к отцу Василию:
— Батюшка. Я вот триста лет искушаю, совращаю и сбиваю с пути. Видел архиепископов, инквизиторов, экзорцистов. Но ваша матушка… Это не человек. Это кара Господня.
— Знаю, — сказал отец Василий. — Она и есть моя главная епитимья.
✦ ✦ ✦
К вечеру Парфён Лукич исчез вместе с лотком, саквояжем и остатками свечей. На месте, где стоял его прилавок, осталось небольшое выжженное пятно на булыжнике и слабый запах серы, который выветрился к утру.
В среду — нет, в воскресенье, точно по графику — у порога церкви обнаружились три мешка адского антрацита, жаркого, как совесть грешника. Записка гласила: «Матушке. Три мешка, как приказано. Сорокоуст прошу отменить. Униженно, П.Л.»
Табличка провисела у входа до глубокой осени, пока не выцвела. Потом Фёдор написал новую — точь-в-точь такую же. Народ таблички слушался, свечи покупал только в храме, и к Рождеству отец Василий наконец починил крыльцо.
А Парфён Лукич с тех пор в Кривоглазове не объявлялся. Но бабка Матрёна божилась, что видела его однажды на трассе — стоял у обочины с саквояжем и голосовал в сторону райцентра. Видимо, искал рынок покрупнее.
Впрочем, бабка Матрёна в тот день опять дегустировала настойку. Так что — кто знает.
✦ ✦ ✦
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
