Идея принадлежала Лёхе Звонарёву. Как все по-настоящему дурные идеи, она казалась гениальной.
— У бабули моей дом в деревне, — объявил он двадцать восьмого декабря, когда компания сидела в «Кофемании» и уныло обсуждала, что все приличные загородные дома на новогоднюю ночь разобраны ещё в октябре. — Она к тётке уехала, в Тверь. Дом пустой. Печка есть, дрова есть. Берём жратву, бухло, и едем. Два часа — и мы в сказке.
— В какой сказке? — уточнила Настя, девушка рассудительная и недоверчивая.
— В русской народной, — ухмыльнулся Лёха. — Изба, лес, снег. Романтика.
До деревни Малиновка добрались уже в темноте. Два внедорожника — Лёхин «Патриот» и Димкин «Дастер» — с трудом прорывались по заметённой просёлочной дороге. Навигатор давно потерял сигнал и предлагал развернуться при первой возможности, словно предчувствуя недоброе.
— Приехали! — наконец торжественно объявил Лёха, паркуясь у покосившегося забора.
Дом бабы Зои был именно таким, каким и должен быть дом деревенской бабки: потемневшие брёвна, резные наличники, труба, из которой не шёл дым. Единственное, что настораживало — это странный знак над входной дверью. Нечто среднее между православным крестом и какой-то загогулиной.
— Это что? — спросила Маша, разглядывая символ в свете телефонного фонарика.
— Оберег какой-то, — отмахнулся Лёха. — Бабуля у меня того… верующая. Пойдёмте уже, холодно.
Внутри было ещё холоднее, чем снаружи. Изо рта вырывались облачка пара. Пахло сушёными травами, чем-то кислым и ещё чем-то неопределимым, но неприятным.
— Уютненько, — сказала Вика без тени иронии. Она была оптимисткой.
Лёха принялся растапливать печь, парни носили вещи из машин, девушки накрывали стол прямо на клеёнке с выцветшими розами. Потом и ёлку раздобыли и украсили, чем могли. Через час в доме стало тепло, вкусно запахло хвоей, на столе появились тарелки с нарезкой, бутылки с чем-то игристым и не очень, и общее настроение значительно улучшилось.
— За Новый год! — провозгласил Дима, когда часы на телефоне показали полночь.
За стеной что-то стукнуло.
— Это что? — насторожилась Настя.
— Дом старый, — объяснил Лёха. — Скрипит.
Они выпили. Потом ещё. Потом кто-то предложил конкурсы, и Вика заставила всех играть в «Крокодила». Серёга показывал слово «снегурочка», изображая нечто непотребное, когда крышка подпола с грохотом откинулась.
Все замерли.
— Лёх, — прошептал Дима, — у тебя там что, собака?
— Нет у бабушки собаки.
Из тёмного прямоугольника в полу показалась волосатая рука. Потом другая. Потом — лохматая голова. Существо выбралось наверх и с интересом уставилось на компанию.
Это был чёрт. Самый настоящий, как с лубочной картинки: рожки, пятачок, козлиные ноги с копытцами. Только вместо традиционного чёрного окраса шерсть имела какой-то линялый бурый оттенок, а в левом ухе болталась серёжка-гвоздик — явно современная, из универмага.
— Опа, — воскликнул чёрт, широко улыбаясь. — Гости пожаловали. И ёлочку нарядили.
Секунд пять никто не двигался. Потом Маша громко завизжала.
— Тихо, тихо! — замахал на неё чёрт копытцем. — Чего орать-то? Я тут за порядком присматриваю. Зоя Степановна наказали.
— Ба… бабушка? — выдавил Лёха.
— Она самая. Хорошая женщина. Строгая, но справедливая. А вы, стало быть, Алексей? Внучек ейный будете? Знаю-знаю… — Чёрт пошевелил носом-пятачком. — Водочкой пахнет. «Финляндия»?
— «Абсолют», — машинально ответил Серёга.
— О, «Абсолют» уважаю. — Чёрт подошёл к столу, взял бутылку, посмотрел на свет. — Можно?
Никто не возражал. Все были слишком заняты попытками осмыслить происходящее.
Чёрт налил себе полстакана, выпил, крякнул от удовольствия и закусил маринованным огурчиком с общей тарелки.
— Хорошо пошла! Я, между прочим, пятьдесят лет к водке не прикасался. Зоя Степановна запретили. Говорят — Ероха, ты, говорят, когда выпьешь, непредсказуемый становишься.
— Ероха? — переспросила Настя, которая первой пришла в себя.
— Ерофей Сидорович, — церемонно представился чёрт. — Можно просто Ероха. Я в этом доме давно живу. При Зоиной бабке ещё поселился. При Матрёне, царствие ей небесное.
— При какой Матрёне? — не понял Лёха.
— Это прапрабабка твоя, Матрёна Ивановна. — Чёрт налил себе ещё. — Ох и времена были! А теперь что? Сижу в подполе, картоху сторожу. Тьфу.
Он выпил и снова закусил.
— Слушайте, — Лёха наконец обрёл дар речи, — а вы… это… вы же не будете нас… ну…
— Что — ну? — Ероха с интересом посмотрел на него. — Душу отнимать? Во пекло волочь?
— Ну… да.
— Эх, молодёжь. — Чёрт вздохнул. — Во-первых, я не того ведомства. Я по хозяйственной части. Во-вторых, какой смысл? Вы и так уже, — он обвёл взглядом бутылки, — на полпути. Шучу, шучу. — Он хихикнул, обнажив жёлтые острые зубы. — Расслабьтесь. Я добрый. Пока.
— Пока? — эхом откликнулись Маша и Настя.
— Ну, пока вы тут порядок не нарушаете. Зоя Степановна очень порядок любят. — Ероха снова потянулся к бутылке. — А вот беспорядок… беспорядок ой как не любят. Помню, в восемьдесят восьмом сосед ихний, Толик, упокой Господи его душу грешную…
— Упокой? — перебил Серёга. — Он что, умер?
— А то! — оживился чёрт. — Прямо вот тут, где ты сидишь, и помер. От сердца. Хотя какое там сердце, если честно. Он когда меня увидел, так и сел. А потом лёг. И всё. — Ероха мечтательно вздохнул. — Хороший был человек. Жирный.
Серёга очень медленно встал с лавки.
— Шучу я, шучу! — захохотал чёрт, расплёскивая водку. — Толик от пьянки помер. Зоя Степановна до сих пор переживают. — Он внезапно помрачнел. — Хороший был человек. Жаль, не мой клиент. Другому ведомству отошёл.
Вика, которая всё это время стояла у двери с полуоткрытым ртом, внезапно метнулась к выходу. Дверь не поддалась.
— А вот это, — чёрт назидательно поднял копытце, — беспорядок. Из гостей без спросу не уходят.
— Выпусти нас! — завизжала Вика.
— Щас. — Ероха откинулся на лавке и с хрустом потянулся. — Только допью.
Следующие два часа были самыми странными в жизни всех восьмерых гостей. Чёрт пил, закусывал и рассказывал истории. Истории были преимущественно о том, как разные люди в разные годы пытались нехорошими способами завладеть имуществом Зои Степановны или её предков.
— …а участковый-то, Михалыч, думает — бабка древняя, кто заметит? Взял и кусок участка себе отмежевал. Сорок третий год, война, всем не до того…
— И что? — не выдержал Дима. К этому моменту все уже сидели за столом и слушали, как заворожённые. Страх никуда не делся, но к нему добавилось нездоровое любопытство.
— Что-что. Нашли его весной на болотах. Только сапоги и нашли, если честно. Хорошие сапоги были, хромовые. Потом Зоина мать их продала. Или обменяла на муку. Не помню уже.
— А вы… — начала Настя.
— Я не при делах! — Ероха замахал копытцами. — У меня чёткие инструкции: охранять, но не трогать. Если что — пугать. А болото… ну, болото само. Оно у нас с характером. Да и Болотник мой друган.
Часам к трём ночи чёрт заметно опьянел. Он начал петь похабные частушки, от которых даже повидавший всякое Серёга краснел, и жаловаться на судьбу.
— Триста лет! — восклицал он, пошатываясь. — Триста лет служу по хозяйственной части! В наказание! А всё почему? Потому что в тысяча семьсот двадцать первом году я, молодой дурак, позарился на ведьмину корову! Сам виноват, не спорю! Но триста лет?!
— Подождите, — сказала Настя, которая трезвела прямо пропорционально опьянению чёрта, — вас что, бабушка… держит здесь?
— Не бабушка! Прапрапрапрабабушка! Первая! Агафья Никитична! Вот та была ведьма так ведьма! Нынешние — тьфу, любители! А Агафья, царствие ей… тьфу, то есть не царствие, конечно… Короче, она меня на корове этой и поймала. И привязала. Говорит — будешь служить в нашем Роду, пока Род не прервётся. Ну, то есть, на извод не пойдёт. А они, заразы, всё никак не прерываются! — Чёрт горестно уставился в пустой стакан. — У Лёхиного отца, между прочим, молодая жена беременная. Двойня! Ещё минимум лет семьдесят мне тут куковать!
Лёха открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Погодите. Папа что?
— О! — Ероха хлопнул себя по лбу. — Не должен был говорить. Это сюрприз. К февралю объявят. — Он погрозил Лёхе пальцем. — Ты не выдавай меня мачехе. А то Зоя Степановна осерчают.
— Бабушка в курсе?
— А то! Кто, думаешь, наворожил? Твоя мачеха пять лет забеременеть не могла, а тут — р-раз! — и двойня!
К четырём утра чёрт уснул, упав мордой прямо в салат оливье. Храпел он, как трактор «Беларусь».
— Валим, — шёпотом скомандовал Дима.
Дверь теперь открылась легко.
Машины завелись с первой попытки, что было удивительно — при температуре минус двадцать и после нескольких часов на морозе. Выезжая со двора, Лёха посмотрел в зеркало заднего вида. Ему показалось, что в тёмном окне мелькнуло что-то рогатое и помахало ему копытцем.
Домой добрались к рассвету. По дороге никто не разговаривал. На прощание тоже не сказали ни слова.
Первого января, ближе к вечеру, Лёхе позвонила бабушка.
— Лёшенька! — голос у бабы Зои был бодрый. — С Новым годом тебя, внучок!
— И тебя, ба. С Новым годом.
— У меня две новости. Хорошая и не очень. С какой начать?
— С хорошей.
— Хорошая — это что ты к Ерохе теперь можешь друзей не возить. Говорит, наобщался на много лет вперёд.
— А… плохая?
— Плохая — это что вы, поросята, всю мою водку выпили. Я её для гостей берегла. Правда, Ерофей говорит, хорошо пошла. Спал, говорит, прямо как убитый. — Бабушка хихикнула. — Ты там не сильно напугался-то?
— Ба… — Лёха помолчал. — Ты ведьма?
— Вот ещё! — фыркнула Зоя Степановна. — Скажешь тоже. Какая я ведьма? Так, по мелочи. Травки там, заговоры. Чёрта вот от прабабки унаследовала. Ты же всё равно не веришь в эту ерунду?
— Не верю, — автоматически ответил Лёха.
— Вот и правильно. — В голосе бабушки послышалась улыбка. — И не верь. Так оно спокойнее.
Она положила трубку.
Лёха посмотрел на телефон. Потом на потолок. Потом набрал номер отца.
— Пап, привет. С Новым годом. Слушай, у меня странный вопрос…
=== ◈ === ◈ ===
Близнецы родились двадцать второго февраля — как чёрт, в смысле Ероха, и предсказывал. Мальчик и девочка.
На крестины Лёха не поехал. У него в тот день внезапно заболел живот.
А может, и не заболел. Просто он очень боялся увидеть в церкви кого-нибудь знакомого. Рогатого.
— Страхи у тебя какие-то… — сказала Настя, с которой они теперь встречались. Так бывает: ничто так не сближает людей, как совместное распитие спиртных напитков с представителями потустороннего мира. — Иррациональные.
— Иррациональные, — согласился Лёха.
И не стал объяснять, что после той ночи в Малиновке для него вообще ничего иррационального больше не существует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
