Дмитрий Павлович не был в деревне с прошлого лета. Всё как-то не складывалось: то сессия, то конференция, то рецензии на чужие диссертации, от которых к концу учебного года уже рябило в глазах. Он преподавал русскую литературу в университете, читал курс по XIX веку, и студенты его любили — за живой язык, за умение рассказать о Гоголе так, будто тот сидел с ними в одной аудитории. Ирония судьбы: Дмитрий Павлович прекрасно знал всю русскую демонологию в теории — от «Вечеров на хуторе» до записок Афанасьева — но в жизни не верил ни в какую чертовщину. Считал это поэтикой, и только.
Мать позвонила в пятницу вечером. Голос у неё был усталый, и Дмитрий сразу понял: не просто так звонит.
— Дима, ты бы приехал на выходные. Забор повалило после грозы, крыльцо совсем прогнило, я боюсь ступить. Да и вообще… тоскливо тут одной.
Он хотел было сослаться на незаконченную статью, но что-то в её голосе — какая-то непривычная надломленность — не позволило отказать. Сел в субботу на раннюю электричку и к полудню уже был в Шатовке.
✦ ✦ ✦
Деревня за год словно постарела. Дмитрий заметил это ещё из окна автобуса, когда тот свернул с трассы на грунтовку. Дома стояли покосившиеся, палисадники заросли, а из двадцати дворов, которые он помнил с детства, жилыми выглядели от силы шесть-семь. Мать встретила его на пороге, обняла крепко, как обнимают после долгой болезни, хотя болеть вроде не болела. За обедом разговорились.
— Мам, а что с Прокопычами? — Дмитрий кивнул в сторону дома через дорогу, где окна были заколочены фанерой. — Уехали?
Мать помолчала, потом сказала коротко:
— Не ходят в ту сторону больше. И ты не ходи.
— В смысле — не ходят?
— В прямом. Продали за копейки и уехали. И Воронины уехали. И Зинка с мужем. Все, кто рядом с болотом жил. Говорят, неспокойно стало. Шумит по ночам. Голоса какие-то. Петровна божится, что видела у колодца… — мать осеклась, махнула рукой. — Ладно, не бери в голову. Деревенские байки, ты ж знаешь, как тут.
Дмитрий усмехнулся. Знал. Именно поэтому и не стал расспрашивать.
✦ ✦ ✦
После обеда он взялся за забор. Работал до вечера, вымотался, а когда стемнело, сидел на крыльце с кружкой чая и слушал тишину. Тишина была какая-то неправильная. В деревне всегда что-нибудь звучит: собаки, сверчки, петухи-полуночники, ветер в ветвях. А тут — ничего. Как будто кто-то положил на всю Шатовку толстую ватную подушку.
Мать легла рано. Дмитрий сидел ещё долго, листая телефон, и где-то около полуночи ему показалось, что со стороны леса донёсся тихий, протяжный стон. Не человеческий, не звериный — что-то среднее, как если бы стонало само дерево. Он прислушался. Тихо. Показалось, конечно.
Утром он объявил матери, что пойдёт за грибами.
— Не ходи далеко, — попросила она. — И к болоту не суйся.
— Мам, мне сорок четыре года.
— Вот именно. В сорок четыре года ещё жить и жить. Не суйся к болоту, я тебя прошу.
Он пообещал и вышел из дома с корзиной и перочинным ножом. Утро было тёплое, росистое, пахло прелой листвой и чабрецом. Дмитрий шёл по знакомой с детства тропе и чувствовал, как отпускает городское напряжение, как расслабляются плечи, как дышится свободнее. Лес принимал его мягко, по-свойски, будто старый приятель.
✦ ✦ ✦
Грибы попадались часто: подберёзовики, несколько крепких белых. Корзина наполнялась. Дмитрий углублялся всё дальше, сворачивая с одной тропинки на другую, и в какой-то момент обнаружил, что перестал узнавать местность. Не то чтобы заблудился — лес-то небольшой, выйти всегда можно — но почва под ногами стала мягче, под кроссовками захлюпало, а деревья сделались тоньше и как-то болезненнее. Берёзы сменились ольхой, потом осиной, а потом пошли кривые, обросшие мхом стволы, похожие на скрюченные пальцы, торчащие из земли. Запахло стоячей водой и гнилью.
Болото. Он всё-таки вышел к болоту.
Дмитрий остановился, огляделся и решил повернуть назад. Но в этот момент заметил на кочке, метрах в двадцати от себя, что-то странное. Сначала он принял это за корягу — тёмный, бесформенный силуэт. Но коряга шевельнулась. Медленно, лениво, как просыпающаяся ящерица.
Это была женщина. По крайней мере, женские очертания у фигуры угадывались: длинные спутанные волосы до пояса, худые, неестественно длинные руки, сгорбленная спина. Сидела на кочке лицом к нему и не двигалась. Дмитрий моргнул. Стоял, не шевелясь, и смотрел. Расстояние и сумрак не давали разглядеть лицо, но ему почему-то стало ясно — совершенно, кристально ясно, — что лицо лучше не видеть.
И тут женщина подняла голову.
✦ ✦ ✦
Потом Дмитрий многократно прокручивал этот момент в памяти и каждый раз не мог объяснить, что именно произошло с его телом. Ноги стали ватными. Не от страха — точнее, не только от страха. Страх пришёл позже. Сначала было чувство, словно кто-то перерезал невидимые нити, которые связывали его волю с мышцами. Он хотел повернуться и уйти. Отчётливо хотел. Но ноги не слушались. Стояли, как вкопанные.
Женщина на кочке начала раскачиваться. Вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник. И при каждом качании расстояние между ними уменьшалось, хотя она не вставала с места. Это было невозможно, это противоречило всей физике мира, в которую Дмитрий Павлович верил сорок четыре года, но кочка вместе с фигурой надвигалась на него, словно земля под ней скользила.
Десять метров. Семь. Пять.
Теперь он видел лицо. Нет, не лицо — личину. Серо-зелёная, влажная, вся в складках кожа, будто промокшая старая тряпка, натянутая на череп. Глаз не было. Вместо них — две тёмные впадины, затянутые чем-то мутным, вроде плёнки на прокисшем молоке. И рот — непропорционально широкий, растянутый почти до ушей, без губ, с мелкими бурыми зубами, плотно пригнанными один к другому, как у рыбы.
Она улыбалась.
Дмитрий почувствовал, что из носа потекло что-то тёплое. Кровь. Поднял руку, вытер — и это движение вдруг вернуло ему кусочек контроля. Он сделал шаг назад. Один. Ноги слушались, но с трудом, как в густой воде.
Женщина перестала раскачиваться и издала звук. Это не был крик и не был стон. Это был шёпот, но такой громкий, что Дмитрий услышал его не ушами, а где-то внутри головы, между висками, как будто ему вдавили слова прямо в мозг.
«Останься.»
Одно слово. Нежное, почти ласковое. И от этой ласки у него перехватило дыхание — потому что он вдруг захотел остаться. По-настоящему захотел. Ноги снова перестали слушаться, только теперь они не стояли на месте, а медленно несли его вперёд, к кочке, к мокрой бурой траве, к стоячей, мёртвой воде.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
