Электричка дёрнулась на стыке рельсов, и Вера очнулась от полудрёмы. За окном плыла непроглядная темень, словно поезд нырнул в чернильную реку и никак не мог вынырнуть. Часы на телефоне показывали без четверти двенадцать.
Вагон опустел ещё на предыдущей станции. Последний пассажир — мужчина в мятом пиджаке — вышел, не оглядываясь, и теперь Вера сидела одна среди пустых скамеек, обтянутых потёртым дерматином.
Она поёжилась. Глупо было ехать ночной электричкой, но машина сломалась в самый неподходящий момент, а отец ждал на даче — обещала помочь с забором. Сорок минут до станции. Потерпеть можно.
Вера снова закрыла глаза.
Холодок пробежал по затылку. Она открыла глаза и увидела напротив старуху.
Женщина сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Тёмное пальто с разномастными пуговицами, выцветший платок, стоптанные войлочные ботинки. Лицо изрезано морщинами, как пересохшая земля.
Вера вздрогнула. Остановки не было. Двери не открывались. Откуда?
— Дочка, — проскрипела старуха, — ты девочку тут не видела? Маленькую, в синем одеяльце?
— Что? — Вера отодвинулась к окну. — Какую девочку?
— Дочку мою. Потерялась она тут. Давно.
Вера огляделась. Пустой вагон покачивался, за окном мелькали редкие огни.
— Бабушка, здесь никого нет. Вы откуда вообще взялись?
Старуха не ответила. Она смотрела на Веру выцветшими глазами, в которых плескалась такая тоска, что стало не по себе.
— Вы заблудились? — Вера старалась говорить мягко, как с ребёнком. — У вас есть телефон родственников?
— Нельзя позвонить. Надо найти. Самой.
Вера потёрла виски. Бабка явно не в себе.
— Хорошо. Расскажите, как вы её потеряли.
Старуха сняла с пальца тусклое медное колечко, повертела в руках.
— Это её должно было быть. На совершеннолетие хотела подарить. Не успела.
— Почему не успели?
— Давно это было. В шестьдесят первом году.
— В каком?
— В тысяча девятьсот шестьдесят первом.
Вера замерла. Это было больше шестидесяти лет назад.
— Бабушка…
— Меня зовут Клавдия. Ты слушай, раз спросила.
И она заговорила — медленно, глухо, словно голос доносился из глубокого колодца.
Работала на ткацкой фабрике. Жила в бараке с ещё тремя девчонками. Влюбилась в инженера — он приезжал из города налаживать станки. Красивый, образованный. Стихи читал.
— Два месяца он ездил, — старуха слабо улыбнулась. — А потом сказал, что переводят его. В Сибирь. Обещал забрать, как устроится. Я и поверила.
— Он не вернулся?
— Писал полгода. Потом замолчал. А я уже на шестом месяце была. Написала ему. Ответа не получила. Поехала искать — а на месте сказали, что женился он там. На дочке начальника.
Клавдия замолчала. За окном что-то громыхнуло, вагон качнулся сильнее.
— Я обратно ехала трое суток. В поезде и родила — раньше срока. Проводница помогла. Девочка слабенькая была, но живая. А у меня молока нет, и в голове туман. Как в бреду всё.
— Господи…
— На станции вышла ночью. Куда идти — не знаю. В барак нельзя — выгонят с позором. К родне нельзя — отреклись давно. Стою на платформе, ребёнок плачет, а я ничего не чувствую. Как мёртвая внутри.
Вера почувствовала, как по спине бегут мурашки.
— Что вы сделали?
— Зашла в зал ожидания. Там женщина сидела, немолодая, приличная. Я подошла и сказала: подержите минутку, я в туалет схожу. Она взяла. А я вышла и… не вернулась.
Старуха подняла на Веру сухие глаза.
— Сама не знаю, как это вышло. Ноги понесли. Сначала думала — на минутку. Потом — ещё чуть-чуть. А потом уже поезд тронулся, и я в нём.
— Вы отдали ребёнка чужой женщине и уехали?
— Да.
— И что потом?
— Потом жила. Работала. Замуж так и не вышла. Искала её — но как искать? Я даже город тот не помню, какой это был. Всё в тумане.
— Бабушка… Клавдия… это было больше шестидесяти лет назад. Если ваша дочь выжила, ей сейчас…
— Шестьдесят три. Я знаю. Мне сказали — она жива. Та женщина её не бросила. Вырастила как свою.
— Кто сказал?
— Там. — Старуха указала вверх. — Меня не пускают дальше. Говорят, сначала найди и закрой этот долг.
Вера похолодела.
— Не пускают… куда?
— В Рай. Грех на мне, дочка. Тяжкий грех.
— Подождите. Вы хотите сказать, что вы…
— Умерла. В девяносто втором году. Тридцать лет уже хожу.
Вера вжалась в спинку сиденья.
— Этого не может быть.
— Может. Ты ведь видишь меня?
— Я сплю. Это сон.
— Не сон. — Клавдия наклонилась ближе, и Вера увидела, что сквозь её фигуру проступают контуры противоположной скамейки. — Я тридцать лет хожу по вокзалам и поездам. Ищу.
— Но вы ищете младенца! А ей за шестьдесят!
Клавдия моргнула.
— Для меня она всё ещё та девочка. В синем одеяльце. С глазами как у него.
— Найдите её по-другому. Вы ведь можете… перемещаться? Узнайте её имя. Город. Придите к ней.
— Нельзя приходить незваной. Она должна сама позвать.
— Тогда дайте ей знак. Сон. Предчувствие. Что угодно. Пусть она приедет на ту станцию, где вы её оставили. Может, она тоже ищет.
Клавдия подняла руку с медным колечком.
— Ты думаешь, она захочет?
— Не знаю. Но вы должны попытаться. Пока она ещё жива.
Старуха поднялась. Она стояла в проходе — маленькая, сгорбленная, почти прозрачная.
— Спасибо тебе, дочка.
— Удачи, Клавдия.
Старуха улыбнулась — и начала таять, как предрассветный туман, пока не осталось ничего, кроме слабого запаха земли.
Вера подскочила от металлического голоса диктора: «Следующая станция — Речной вокзал».
Её станция. Она огляделась. Вагон был пуст. За окном мелькали фонари платформы.
Приснилось?
Вера посмотрела на скамейку напротив. Там лежало медное колечко, тусклое от времени. Она машинально подняла его, сунула в карман и вышла на платформу.
***
Прошёл месяц.
Вера давно убедила себя, что ей приснился странный сон. Колечко она бросила в шкатулку с бижутерией и старалась не вспоминать. Работа, дача, ремонт машины — обычная жизнь затянула её обратно, и ночная электричка с призрачной старухой казалась чем-то из другой реальности.
Ноябрьская ночь выдалась бессонной. Вера ворочалась с боку на бок, слушая, как ветер швыряет дождь в окно. Сон не шёл. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о каких-то пустяках — надо бы сменить шторы, и кран на кухне подтекает…
Шаги.
Вера замерла. Тихие, шаркающие шаги в коридоре. Такие, какие бывают у стариков в войлочных тапках.
Она жила одна.
Сердце заколотилось. Вера хотела вскочить, закричать, схватить телефон — но тело не слушалось, словно примёрзло к постели. Шаги приближались. Медленно, неспешно. Скрипнула половица у двери в спальню.
В дверном проёме стояла Клавдия.
Вера хотела закричать, но из горла вырвался только сип. Старуха выглядела иначе — светлее, что ли. Морщины остались, и сгорбленная фигура, и выцветший платок — но глаза больше не были мёртвыми. В них теплилось что-то живое.
— Не бойся, дочка, — сказала Клавдия тихо. — Я ненадолго.
— Как… как вы сюда попали?
— Так же, как везде попадаю. Стены для меня не преграда.
Вера села в кровати, натянув одеяло до подбородка.
— Зачем вы пришли?
— За колечком. — Клавдия шагнула ближе. От неё пахло чем-то тёплым — сухими травами или нагретым на солнце деревом. — Оно мне теперь нужно.
— Вы… вы нашли её?
Старуха улыбнулась — настоящей, живой улыбкой.
— Нашла. Ты была права. Надо было по-другому искать.
— Как?
— Приснилась ей. Три ночи подряд снилась. Рассказала всё — и про фабрику, и про инженера этого, и про то, как разум помутился. Она не верила сначала — думала, сны пустые. А потом…
Клавдия помолчала.
— Потом поехала на ту станцию. Сама не знала зачем. Говорит — тянуло что-то. Вышла на платформу — а я уже там. Жду.
— И что она сказала?
— Долго молчала. Смотрела на меня. Потом говорит: «Я всю жизнь хотела узнать, кто меня бросил. Думала, возненавижу. А теперь вижу — и ненавидеть некого. Только старуху несчастную».
Голос Клавдии дрогнул.
— Я на колени упала. Прощения просила. А она подняла меня и сказала: «Бог простит. И я прощаю. Иди с миром, мама».
Вера почувствовала, как защипало в глазах.
— Значит, вас теперь пустят? В Рай?
— Пустят. Только колечко ей обещала оставить. Единственное, что от меня осталось. На память.
Вера откинула одеяло, прошла к комоду, достала из шкатулки тусклое медное кольцо. Вернулась и положила его в сухую ладонь старухи.
— Спасибо тебе, — сказала Клавдия. — Если бы ты тогда не подсказала — я бы ещё сто лет искала младенца в поездах.
— Я рада, что помогла.
Старуха сжала колечко в кулаке и повернулась к стене. Остановилась.
— Знаешь, что она мне напоследок сказала?
— Что?
— «Мама, я тебя всю жизнь ждала. Хорошо, что пришла. Хоть так».
Клавдия шагнула к стене — и вошла в неё, как в воду. Её фигура подёрнулась рябью, стала прозрачной, растеклась по обоям и растворилась. Только слабый запах сухих трав остался висеть в воздухе.
Вера долго стояла посреди спальни, глядя на стену. Потом легла, но уснуть уже не смогла.
Утром она позвонила матери.
— Мам? Да, я знаю, что рано. Просто хотела сказать… Я люблю тебя. И прости меня. За всё.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
